Я весь преобразился. Только что — нетерпеливый, ликующе-жаждущий, сильный, как зверь, я бежал, словно страшась опоздать, теперь же… Теперь что-то дображивает во мне, успокаиваясь, и из чувств и надежд произрастает нечто другое: бесстрастно-послушное, ловкое, как вышколенный английский слуга.
И, как вышколенный английский слуга, повинуясь неслышимому, неразличимому (для чужих) тайному знаку, я делаю шаг, и тотчас навстречу мне ложится ковровой дорожкой приглашающий луч. Я подошел, встал на площадку, бесшумно распростершуюся передо мной, и спокойно, бесстрастно поднялся на ней в распахнувшийся вход.
Здесь следует сказать вот о чем. Неверно было бы думать, что я подчинился Их воле. Нет! Я совершенно не могу описать сейчас, что же Там было, но я помню одно: я все время контролировал свое поведение! Я понимал: Они меня изучали! Чем-то я Их привлек, что-то было во мне, что Их очень заинтересовало, и я знал: я должен быть таким, каков есть! Должно быть совершенно естественное, ненатужное поведение. Но это не значит, что я подчиняюсь. Просто всякий раз, как дать какой-то ответ на совершенно забывшиеся ныне вопросы, которые Они — нет, не задавали, но внедряли в меня, я всякий раз хладнокровно обдумывал не то, как было бы лучше и безопасней ответить, а то, как бы ответить наиболее обычным для меня образом. В этом — инстинктивно я ощущал — было спасение.
И в конце сеанса, который длился, как позже я вычислил, несколько дней(!), всплыл последний вопрос (как бы в благодарность за примерное поведение): чего бы хотел я?
Чего я хотел?.. Труев ни на секунду не выпадал из меня!
И что-то похожее на вздох удовлетворения, исторгнутый из недр Того, кто мной занимался, я ощутил.
Мгновенно возникшее чувство, похожее на невесомость, — и я оказался над Труевым. Да, я висел где-то над ним, видя его и зная при этом, что он не видит меня. Ничего великолепнее и придумать нельзя).
Итак, я оказался над пустынной равниной. Тарелка зависла над ничем не примечательным местом, и даже входы в каменоломни я сразу не углядел. Впрочем, нет, вот один!
И с этого момента началась веселая охота моя.
Труев стоял на отвале возле ствола шахты — круглом отверстии диаметром несколько метров. Над ним высилось Г-образное сооружение с двумя блоками, увенчивающими верхнюю перекладину, а рядом торчало другое, типа колодезного ворота. Труев, как видно только что, пропустив веревку через верхние блоки, привязал ее к барабану ворота и сейчас трогал веревку, проверяя на прочность.
Восходящее солнце косо освещало пейзаж, так что свободный конец веревки уходил как бы в черную ямищу — ничего в глубине не было видно.
Вот тут ему впервые почудилось, будто за ним кто-то следит! Он поднял голову, огляделся.
— Что за черт! — пробормотал, осматривая золотистые, склоны холма — пустынный на многие километры, библейский пейзаж. Что-то, похоже, ему не понравилось, потому что, приставив ладонь козырьком к своему здоровенному лбу, он долго и долго искал что-то взглядом.
— Что за черт! — повторил. Но все же, покрутив рукояткой, извлек веревку из ямы и привязал к ней здоровенный мешок. Затем спустил его вниз, лег на живот и, потихоньку сползая задом, в какой-то момент извернулся, схватился за веревку руками, обнял ногами и нажал спуск. Вот туловище скрылось в отверстии, и голова — большая, яйцеобразная, лысая, увенчанная бородищей — покрутилась туда и сюда. Я думал, что теперь-то он попрет вниз, как лифт, — так нет же! Ничуть не бывало!
Он был крупен, увесист, но все же, будто не беспокоясь о том, чтобы поберечь силы, вдруг начал, трудно дыша, карабкаться вверх. Вот вылез, лег животищем на бруствер-отвал, перевалился. Вот сел. И опять огляделся.
Нет, он не мог видеть меня! Хотя никто и не говорил мне об этом, но каким-то образом я это знал. Но когда он задрал свою лысую голову и взглянул сквозь меня, стало не по себе. (Тут надо объяснить необъяснимое: не только он, но и сам себя я не видел; тем не менее я находился над ним! Метрах в десяти над его головой!)
— Кыш-ш-ш! — потихоньку я прошипел — скорее для пробы: слышит ли он меня?
— А-а, это вы, Медедев! — неожиданно откликнулся он.
— Давайте! живо спускайтесь!
— Зачем? Почему вы на меня наседаете?
— Партизаны! Отец! Гибель отца! Сумасшедший комбат! — подгонял я его.
— Нет, честное слово! Вы можете сделать это и сами. Прекрасно можете сделать! Вы знаете, в вас есть сатанинское что-то! А я не смогу. Нет-нет, не сумею!
— Лезь, сучий потрох!
— Ведь там не так уж много надо добавить. Полет фантазии — и ничего больше! Надо же объясниться! Вы это сумеете! Вы о себе! О себе — полсловечка! Лермонтов чуть-чуть рассказал о себе — а Россия полтора века в задумчивости! Или же я ошибаюсь? Не вижу ли в герое романа — не героя, а вас? Не проще ли все это в романе-то?