А ясноглазый парень так сине смотрел…
Ее раздражал этот взгляд и притягивал. Его красивые, сильные, белые руки (он, единственный, следил за ногтями, а по утрам уж мыл, мыл их над тазиком) привлекали внимание, но пустота под одеялом в ногах, но пустота… Пугала, отталкивала, физически отвращала, как что-то безобразное, мертвое.
Однажды представила, как он карабкается по ее коренастому чистому телу, цепляясь руками за шею… Это было во сне, она металась в кровати, и байковое одеяло закрутилось вокруг тела и ног, и тут ощутимо увидела синеглазое лицо лейтенанта и потянулась к нему, и он прильнул к ней… а в ногах — пустота. Она застонала от радости и отвращения, разом объявших ее, а внутри нее, в груди, в животе, рос, набухал прозрачный и розовый, сладкоманящий пузырь, вдруг он лопнул, и хлынул очищающий водопад… Утром пошла к лейтенанту.
— Героиня! Из тех — скромных, безвестных, героических медсестер! — восклицал романтик-главврач, и дальше все само собой как-то складно стало выстраиваться, и темп убыстрялся, все нахваливали… одна за другой появлялись на свет дочери, приносящие все новый ворох хлопот, она не успевала присесть, отдохнуть, оглядеться, забыв о себе как о женщине (в сущности, совсем еще молодой), и только со все более яростным ожесточением стирала, отглаживала мужу рубаху и галстук, словно этим отскабливая, отшлифовывая мутнеющий лик надежды на светлое, сказочное, высвеченное однажды сверкнувшим безумным огнем в глазах главврача: «Интеллигент — лейтенант!»
До этих дней Славка не пил…
— Вот солдаты иду-ут… — тянули Виталий со Славкой.
Лица не подпевала. Не давала покоя жирная муха, копошившаяся в тарелке Виталия. Ела, ела пельмень, пила, пила пельменную воду. Нисколько безрукого не боялась.
Утром.
Сполз Славка с матраца, на Лиду не смотрит.
Ползает по полу, ищет тележку. Обопрется руками — взмахом мускулистого тела перекинет остатки ног в наглухо зашитых брючинах, перенесет руки и вновь обопрется на них — уже подальше от прежнего места.
Лиде:
— Куда дела ноги мои?
— Не скажу! Не скажу, не скажу, не скажу!
— Не скажешь — не надо. Так поползу.
Глаза голубые напружились. Весь побелел.
— Под матрацем у девочек!
Пополз под матрац. Растянулся на пузе, могучими руками шаркает по поту — никак не достанет. Полез глубже, скрылся совсем. Стук, грохот — с лязганьем тележка выкатывается.
— Эй. А где орден?
— Не дам! — взвилась Лида. — Не дам, вот не дам, не дам ни за что!
— Ладно, вырежу из газеты, на рубаху наклею.
Дико веки раскрыл: голубые глаза как шары.
— На верхней полке, в шкапу! — покорно ответила Лида. — Что ль, достать?
— А где гимнастерка с погонами?
— Старая же. В дырках же. Неужели наденешь?
— Просил не выбрасывать!
— Да не выбросила! Да не выбросила! Вот, возьми!
Застегнул ноги ремнями, взвел в ладони толкашки. Покатил, бренча шариками в своих железных колесах.
А у нее что-то встало в гортани — ни вздохнуть.
Ей бы кинуться вслед, ей бы одного его не пускать — не может сдвинуться с места, застыла. А в голову лезет всякая чушь: вспоминает кожей, как бегут по горячему телу большие ладони. Большие ладони мужиковатого Лешки Матыкина. Большие, красивые.
Потом, известное дело, пора на работу. Старшую растолкала:
— Смотри, Жень, за девочками. В полдень тетя Нюся зайдет, наварит картошки. Так если отец не придет, то сама покорми. Чтоб ели как следует.
И вновь ком в гортани: ох, что-то будет?..
Вечером.
Вернулась домой, а тут такая картина. Сидит к ней спиной участковый Касьянов. Делает внушение Славке. А Славка — пьяный опять. И почему-то с тележки не слазит, сидит вровень с коленями высокого участкового.
Женька у отца на руках. Младшие облепили сзади шею.
— Ах вы лейтенантские дочки, конфеточечки вы мои! — Раздернул Славка кулек, вывалил карамельки.
Увидела Лида такую картину — и злость взяла. Чего только не думала, как себя ни корила, а выяснилось: напрасно сердце болело!
— Ответь, Бронислав, — слышит голос допрашивающего, — до каких пор по центральной улице имени товарища Сталина будешь с таким грохотом продолжать?
Смотрит Женька на участкового, который — не то что отец! — высокий, высокий. Глаза у Женьки тяжелые, неподвижные. Может, и ушел бы восвояси Касьянов, да только от этих тяжелых внимательных глаз неудобно ему, вот и тянет резину.