Свалился подкошенный Лешка Матыкин, стукнулся, на беду, затылком о звонкий булыжник.
Помертвело лицо, кровь просочилась через косую щель рта.
Размахнулся Борька Матыкин — и ногой в грудь обидчика брата. Упал лейтенант. Раскинулся на спине — руки как крылья. Тележка со скрежетом откатилась — не закрепил летчик ремни.
Размахнулся Митька Матыкин — и ногой по синим глазам. Нет, не закреплял летчик ремни, не думал, видно, бегством спасаться.
— Не над-да! — кричала Лида и выла волчицей.
— Над-дай! Нада-давай! — слышалось братьям Матыкиным. Оглянулись на старшего брата, увидели серое заостренье лица.
— Что же ты с Лешенькой, братцем, наделал?
— Мало еще! — прохрипел лейтенант. — В следующий раз и вам, гадам, достанется!
— Ну врешь, следующего раза не будет!
И прыгнули, как слоны разъяренные.
И затоптали лежачего.
По поводу предназначения литературы? Насчет ограничений в предмете и средствах ее?.. Я думаю — есть! Имеется тайное предназначение! Есть и зоны табу!
Единственное предназначение — не учить, не воспитывать, не чего-то искать — пробуждать! Пробуждать память об иных воплощениях! Память о том, что души наши все взяты из единого океана всеобщей человечьей души! Что все мы — капли крови одного организма! Что в прошлой жизни ты мог быть и палачом, и благородным героем! Насильником и умершей в родах! Дураком и Эйнштейном! Убийцей и повторившим подвиг Иисуса!
Поскольку цель человечества — переход в высшую расу. Всего человечества разом, всею командой (в чем сложность)! Всею огромной душой человечьей, очищенной в земной круговерти крутых столкновений и поисков.
Отсюда — и ограничения, и зоны табу. Но это уже сам, сам ты решаешь! Будучи посвящен. Медитируя. Зная о своей будущей жизни на этой Земле. О Цели человеческой жизни на Ней.
КИКС
Когда, казалось, все вопросы были исчерпаны, один из этих людей опять поманил Антоху к себе:
— Мазуркевич! — представился. — Петр Петрович.
— Антоха! — ответил Антон.
— Это чье?
Из стакана, поблескивающего стеклянными гранями с радиолы, торчали заборчиком уголки: деньги. Червонцы.
— Мое, разумеется, — охотно ответил Антоха. — Родители, уезжая, оставили на прожитье. А что, считаете — мало?
— Все до единой бумажки на месте?
— Что не истрачены — все! А вы будто в толк не возьмете: воры в гостиную и носа не сунули!
Мазуркевич был хмур, молчалив. Промолчал и сейчас. Примечателен был щеками: твердыми, синими от несоскабливаемых остатков щетины. Задумываясь, выискивал ногтями эти синие волоски и, морщась от мучительного наслаждения, выдирал. А когда особенно увлекался, наступало самое интересное: клал на зубок вырванную волосину и, клацая, как обезьянка, быстро раздрабливал. Сплевывал. Такая привычка.
Наблюдая его, Антоха забавлялся безмерно — откуда мог знать, что эксперт был уверен: радиолу недавно сдвигали! А если сдвигали — то кто? И зачем? Воры? Но отчего же не тронули деньги на ней? Однако Антоха не знал про эксперта и отвечал оживленно, с нахальнo-подчеркнутой скрупулезностью излагая:
— Тыш-чу лет она тута стоит! Никому не мешает, зачем ее трогать? Старушке семнадцать — простите, шестнадцать и десять месяцев. Ну, может, еще одна-две недели прошло, как отец прикатил ее в мою честь. Помню, привезли меня из роддома, раскутали, разложили, вдруг как откуда-то завопит! Радиола! Я тут же пустил струйку в знак одобрения. Помнится, мамку умыл. С головы до ног.
Мазуркевич давно не слушал его, ему не давал покоя дверной замок. То ли с ним что-то сделали, то ли был стар и сработан, но от своего родного ключа отщелкивал через два раза на третий.
— Такое предание, — закончил Антоха, заглядывая Мазуркевичу через плечо. Манера спросить и не выслушать раздражала ужасно, прямо из кожи лез вон, чтобы привлечь внимание этого хмурача.
— Ты, когда уходил; сколько раз поворочал ключом?
Что он умел, так это заковырять словечко!
— Знаете, Петр Петрович, — Антоха сказал, — вы в замке не ищите. Я дверь-то не запирал? — и ясно так посмотрел. Светловолосый, худой, журавлем наклонившийся к невысокому Мазуркевичу.