И тут того разобрало. Выдернул волосок, сморщился, попокусывал, сплюнул. И взглянул на Антоху. Да, этот взгляд доброжелательным нельзя было назвать. Взгляд его и вообще был необычен: коротко, быстро посмотрит и отведет глаза в сторону. Но сейчас не просто кольнул, а прямо-таки пронзил, как говорят, до самой души. Антоха сморгнул, чуть не сделал руки по швам, но рот, о, этот, независимый, насмешливый рот сам расползся в ухмылке.
— Ага, — расплылся Антоха, — я так рассуждал: разве полезет ворюга туда, где нету запора? А, Петр Петрович? Ага?
Но Петр Петрович к нему не проникался никак.
— А вообще идиотство, из кухни и спальни вынести все подчистую и не тронуть гостиную? Может, еще раз собирались заехать? Может, машина оказалась мала?
— Может, думали, что в похищенном где-нибудь спрятана ценность? — в тон ему обронил Мазуркевич.
Антоха похлопал ресницами, густыми и белыми.
— Какая ценность, смеетесь? Мать музыкантша, на арфе играет, никакого навару, отец — портной в занюханном ателье!
— Мать-то, наверное, все на работе да на работе?
Эх, при чем здесь работа! Антоха шлепнул руками по бедрам: никак не понять его логику!
— Ну, репетиции там.
— Какие! — заорал Антоха с досады. — Оркестровые, общие, не такие уж долгие. Да чего вы все про мать, про отца, они, бедняги, ни слухом ни духом, на юге купаются.
Никак не мог догадаться, что Мазуркевич хочет услышать одно: мать занимается дома. Чтобы следом спросить: ну а арфа-то где, чтоб заниматься? Впрочем, не знал же Антоха, что думали так: арфа стояла за радиолой, вот последнюю и сдвинули с места, когда арфу тащили. И удивлялись: отчего это мальчишка про арфу молчит? И, вот еще, деньги на радиоле не тронули. Сплошные загадки.
Попытался представить. Вот среди бела дня въезжает во двор автофургон. Вот выходят двое, в рабочих синих халатах. Вот поднимаются, входят, вот под взорами двухсот беспечных окон начинают вытаскивать. Все так спокойно, по-рабочему чинно, все добросовестно — чтобы не поломать ножки, не окорябать окраску… И все, всякая всячина, все собирается, связывается, аккуратно выносится… Откуда такое нахальство? Откуда уверенность, что, хотя бы случайно, не вернутся хозяева?
И Мазуркевич все донимал Антоху вопросами, кружа около да вокруг, и что-то мешало ему прямо спросить: «Кларнет, который обнаружили в тайнике — в шкафчике, закрывающем мусоропроводную урну, он что, представляет великую ценность? Не его ли искали, когда чистили кухню? Знаешь ли ты о кларнете? О тайнике?»
Нет, не может Мазуркевич спросить о кларнете: такой странный этот парнишка, кусачий! А если, друг дорогой, от тебя и прятали эту сопелку?.. И, побарабанив пальцами по самодельному шкафчику (ни один мускул не дрогнул у парня!), Мазуркевич сощурил глаза:
— Значит, кухня обстрижена наголо?
— Наголо! — лихо ответил Антоха.
— Ничего не оставили, так и запишем?
— Так и запишем! — еще более лихо ответил.
И Мазуркевич, еще раз побарабанив по шкафчику пальцами (ах, как хотелось, чтобы малец хотя бы глазки отвел!), вдруг стремительно прошел мимо Антохи. И вышел наружу.
Антоха почувствовал себя оскорбленным. Тоже, мол, сыщик! Попрощаться не мог! Чему только учат их?
А Мазуркевич тут и вернулся. Словно услышал.
— Можешь на время отпрыснуть свою записную книжку?
«Отпрыснуть!» — у Антохи рот до ушей.
— Друзей твоих просвечу!
— Пожа-алста! — расплылся в улыбке Антоха. — Просвечивайте себе на здоровье! Тут целая тыш-ча фамилий!
— Действительно, пухлая, старая книжка, — проговорил Мазуркевич.
— Еще мамка отцу подарила!
— Что ты все «мамка» да «мамка»! — сказал Мазуркевич. — Будь мать у меня, я бы звал ее мамой.
Это была первая отвлеченная фраза. Надо было развить!
— А она, мамка-то, шлюшка! — подкинул Антоха. — Да, именно, Петр Петрович.
И тогда он чертыхнулся. Этот невозмутимый хмурач. Этот кремень, детектив, Шерлок Холмс. Ого, как он чертыхнулся!
— Чего это вы? — поинтересовался Антоха. — Ну да. Мать-то, которая с отцом сейчас на югах, у теплого моря, она невсамделишная. А кровная мамка моя — обыкновенная шлюшка. Малость понянчила, посюсюкала, да и за угол!
Вот это пронял так пронял! Показалось, еще полсловечка — и пустит слезу вызнаватель.
— Да вы чего? С неба свалились? Про разводы слыхали? Ну да, один брак из трех, как пузырь — чпок! Наженихаются, нарожают детей, а потом выясняют: она не такая, он не такой, так ведь? Ведь так?
— Так, — сказал Мазуркевич и подцепил волосок на скуле: черт-те что! Тайник, ограбление, тут еще туманная мамка. — То есть не так. Как-то ты упрощаешь. Бывает, не сложится жизнь. Бывает, встретят любовь. Знаешь, если сильное чувство…