И она мгновенно поставила. Посинеть можно, как легко это проделала! Эта махонькая ступешка вся уместилась в моей задубелой ладони механика. А поверхность подошвы — изнутри, из-под арки подъема — оказалась такой мягкой и нежной!
Сердце мое било как большой барабан. И весь я превратился в желание — огромное, торчащее, выпирающее…
— Зачем тебе Афродита? — слышу как будто во сне. — Отдай! Отдай ему Афродиту!
— Что? — шепчу я и прикасаюсь губами к ступне. Нет, это не рыцарский жест, это слабая попытка спасения.
— Она нужна не тебе, а ему, пусть и катается! А тебе нужна я-а-а! — шепчет она и с упора ладони ныряет в меня.
Ночь я проспал как убитый. Утром солнце светило, электричка, постукивая, катила по рельсам, все подозрения испарились. Но только отпер дверь, только на меня глянула Афродита, как сразу и вспомнились полночные домыслы. И ревность скрутила сердце. А Афродита глядела на меня так осуждающе, горько, что я понял одно: я не буду прощен. И в самом деле, обкатать ее не удалось. Только я ее выкатил — тут он и явился. Мне показалось, что на нем другой шлем. Пригляделся: вроде бы тот, но… он был больше размером! Что скрывалось под ним?
Я не стал уточнять. Даже куртка мне показалась шире обычной. Может быть, она и была той же самой, но… что скрывалось под ней?
— Бронислав! — заявляет он, надевая перчатки. — Бронислав!
Слышите, слышите? Не котик, не Славка, а — Бронислав!
— Бронислав! — говорит он, надевая перчатки. (Ох, и приятно же повторить! Повторю-ка еще!)
— Бронислав! — говорит он, надевая перчатки. — Сегодня ты обалдеешь!
И ведь будто ничего не случилось! Он появился, не бросив: Здорово! — он сразу сказал: «Обалдеешь!»
Не отвечая, я удалился. Его уроки пошли мне на пользу: ничего не стал уточнять, переспрашивать, нет! Вот просто взял себе и пошел!
Пошел, унося один секретик с собой. Клянусь, это был первый сознательный акт, первый секретик! Клянусь!
И только тогда стукнуло: да ведь он изменился! Он будто совершенно другой человек! Он сразу начал о деле вовсе не от злопамятства на меня! Всего-навсего был погружен в предстоящее дело!
Я уже был на вершине холма — чтобы «балдеть» с полным комфортом. Не могу сказать, чтобы, ощупывая в кармане мягкую пружину сцепления, я не испытывал угрызений совести. Замечу, что та пружина, которую я только что приспособил к своей мотоцикле, о-о, это была не пружина, а черт: жмешь, жмешь — никакого движения, вдруг — р-раз! — и метнулась, да тут же и стоп.
— Эй, Бронислав! — окликает он. — Видишь: я ни фига не волнуюсь! Я хладнокровен, как ирокез. Посмотри.
И он вставляет в рот бумажную трубочку, скрученную из газеты. По краям губы сжаты, в центре — узкая дырочка, в ней — бумажная трубочка.
— Я взнуздаю твою мотоциклу! И, как бы она не брыкалась, эта трубочка останется в целости! — он заявляет, и голос его звучит так гнусаво, что я не сразу добираюсь до сути. А как странно извиваются кончики губ, в центре которых вертится трубочка! — Как бы меня ни трясло, не сплюну, не сомну ее, Бронислав! Запоминай, Агеев, прием тренировки!
Прием мне известен, и он это знает. Неужели настолько поглощен предстоящей обкаткой?
Мне стало не по себе. Я уже собрался вытянуть из кармана ту мягкую пружину сцепления, как он:
— Запомни, Дуракеев: гибкий хлыст, стальная рука, стальная нога! Век живи, век помни Станислава Малокина!
Что толку напоминать ему, что фамилия моя звучит по-другому! Я разложил рыболовный стульчик, уселся.
— Нет, погоди! Спустись, Агеев, нужна малая помощь!
Он не смотрел на меня. Он скручивал новую трубочку. Возле ног его валялись останки пяти-шести прежних: изжеванных, мокрых. Что бы так волноваться?
Я подбежал к нему.
— Вчера заводилось неважно, — сообщил он, не глядя. Так говорят только в тех случаях, когда на карту поставлено все: он не смотрел на меня, говорил в сторону и будто ждал, что кто-то возьмет его за руку и отведет прочь.
Афродита стояла, опустив фару долу. Невинна. Из фары, казалось, закапают слезы.
Черный пузырь набух в моем сердце. Я сунул руку в карман.
— Подтолкни, Дуракеев! Дай ей по ж…!
Рука, в которой горела пружина, спустилась снова в карман. Другая легла на округлый задок. Но что тут случилось! Звук громоподобного выхлопа, вой разом взвившего двигателя. Афродита рванулась сторону от наезженной трассы.
То, как помчалась по кочковатой лужайке, с большущей натяжкой можно было назвать движением колесного экипажа: непредсказуемые виражи и зигзаги, прыжки вверх — блохой, вертикально, а приземления — только и только! — на переднее колесо, которое при ударе выкручивалось, егозя. Однако же Стас…