С гор она приносила рассол. Мечта капитана.
А однажды вернулась с транзистором. Я включил без особого интереса. Какой-то футбол.
И тут откуда-то вынырнула эта собачка.
С того первого дня я больше не видел ее. Не видел, не интересовался. А тут она объявилась. Стремглав выскочила из-за куста и кинулась на транзистор, залившись таким яростным лаем, что уж на что я теперь был спокоен, а сейчас взволновался. И чтобы шугануть ее, повернул ручку на полную громкость. Что здесь случилось! «Спартак» бьет пенальти, собачка захлебывается, трибуны вопят, женщина моя, моя Мари куда-то исчезла, и, будто он только этого и дожидался, является поплевывающий человек. Все в том же строгом костюме, все так же помигивает, крутит шеей и озирается.
— Какой счет? — сплюнул, лизнул свои губы, уставился.
Я лежу на песке, он — надо мной. Лает собачка, Черенков бьет пенальти, промахивается, трибуны орут. Неизжитый инстинкт мешает лежать, когда над тобою стоят, и все во мне возмущается. Забытая злобность вскипает во мне: этот тип, суетливый и жалкий, вызывает у меня отвращение.
— Эта хижина, это убежище, в котором я поселился, это ты его строил? — пытаюсь сдержаться. Ищу верный ход.
— Да! — он отвечает и сплевывает, в то время как голова его качается из стороны в сторону: нет, нет, не я!
— А женщина эта — не твоя ли жена?
— Да! — кричит он. — Но какой счет? Черенков не забил? Да! — снова орет, — это именно что моя женщина, да! — И высунув остренький язычок, лижет губы: — Да!.. Да!.. Да!.. — а голова по-прежнему качается быстро, споря со словом.
— Она сама позвала меня! — отчего-то оправдываюсь. И сажусь. А он тут быстренько отпрыгивает от меня.
Сидя, смотрю на него, чувствую, что должен что-то сказать, на что-то решиться, как-то напасть на него. Но встать, встать необходимо для этого!.. Трудно мне встать отчего-то.
И эта собачка!
Понемножку начинаю перемещать тяжесть тела, готовясь. Дохожу до чрезвычайно неловкого положения, из которого можно выйти лишь резким движением, и замираю: настороженно он за мной наблюдает, Готовится задать стрекача?
Этот человек мне, такому сейчас крепкому, такому спокойному, он мне противен, не страшен, но в меня вдруг вползает страх, непонятной природы, глубинный страх — видит Бог, не перед ним!
— Это твоя собачка? — говорю я, чтобы сказать что-нибудь, чтобы усыпить его бдительность.
— Какая собачка? Нет здесь собачек! Терпеть не могу я собачек! — орет он и пятится от меня.
Собачка между тем заливается возмутительно, транзистор грохочет, и куда подевалась моя защитница-женщина?
Однако отпускать его было нельзя. Я быстро вскочил, он кинулся прочь. Я догнал, грубо сбил его с ног. Он забарахтался, извиваясь на сухом белом песке. Собачка бросила брехать на транзистор, запрыгала вокруг нас, скуля и потявкивая от нетерпения вонзить во что-нибудь свои острые мелкие зубы. И тут он чуть было не вырвался, пополз от меня. Я навалился всей своей тяжестью, прижал своим телом к песку, схватил и вывернул руку. Он изогнулся, лицо его оказалось рядом с моим. И, глядя мне прямо в глаза, он закричал с неестественной страстью, будто бы спор шел на смерть, и орущий рот его оказался в сантиметрах от моего рта:
— Нет здесь собачек!
— Кто ж тогда лает? — хрипя, спрашивал я, едва удержавшись, чтобы не укусить его в рот.
— Это не собачка, с чего взял? Это — жена!
И тут он вздрогнул и затряс сильно ногой: я понял, что собачка вонзила в него свои зубки. Не давая опомниться, бодая лоб в лоб, я заорал в его пасть:
— Собачка! Собачка! Собачка!
А он, до этого тугой и живучий, он вдруг расслабился — точно расплылся. Я ослабил давление — он лежал подо мной кисель киселем. Вскочив, я замахнулся ногой на собачку. Если б попал, ох, и досталось бы ей! Но она отскочила, как ветром сдуло ее.
— Кто ты? — спросил его я.
Он не ответил. Лежал безучастно и вяло. Я понял, что больше не смогу и пальцем тронуть его.
— Ну что? — сказал из последних запасов упрямства. — Видишь: это собачка! Смотри, какая породистая, какая красивая. Как больно укусила тебя!
Он жалобно смотрел на меня и молчал. А мною овладело садистское чувство. Я больше не мог бить его, давить, хватать, но зацепить, подковырнуть его словом очень хотелось. И слова появлялись — я сам удивлялся: откуда? — такие они были меткие, безошибочные. Я наслаждался.
— Запомни! — говорил я ему. — Друзья провожали тебя в открытое плавание, кого взял ты с собой? Ну? Отвечай! Эту собачку! Паршивую, дрянную собачку!