— Вы хотите сказать: Валентин и Игорь Петрович…
— Ну да, да! Знаете, что такое Игорь Петрович? О, это — пират, конкистадор, красавец! Валя пришел к нам — а я помно, помню те времена! — о, он пришел, услыхал, а шеф как раз был в ударе, рассказывал… О, как он говорил! Если не железобетонные заводы-автоматы — страна идет по миру! Прямо так говорил: если не мы — распад, развал, разложение! Представляете: такое услышать дипломнику? Афганистан еще не случился, заметьте!
— Ну, а красивая Марила? С нею — как? Ваше мнение! — перебил скользкую тему служака.
— А при чем тут Марина?
— Ну, мне кажется, они… Они трое… Ну, понимаете?
— Нет! На фиг она им сдалась? Шеф все понимает как надо, а Валя… Не-е, он ее не любил… Не любит! Пошли-ка быстрее!
Валелтин лежал на склоне Горы, и ее холодные пальцы трогали тело. Хотел было прокашляться — из горла вырвался странный звук, похожий на всхлип.
— Что ж ты, Гора?
Лицо Горы поскучнело.
— Мне в самом деле конец?
Гора шумно вздохнула. Может быть, откуда-нибудь обрушился снежный пласт.
— Ну уж фигушки! — возразил. Но несмело.
Гора пробралась холодными пальцами в самое сокровенное. Попокалывала кожу под маечкой. Он поежился напряг мышцы — холодная, большая ладонь охватила разом обе лопатки.
— Это ты брось! Холодно!
Глаза Горы сияли ледяным, ослепительным блеском.
И тогда все в нем взбунтовалось. Приподнялся, ощутил миллионы льдистых уколов в застывающем теле. Схватился за ветку, подтянулся немного. Боль в ноге ударила с новой силой. Сжав веки, чтобы не брызнули слезы, в выкликая страшной силы ругательства, он снова пополз.
Но что такое? Может быть, в голове помутилось?
Да, помутилось, наверное! Полуослепший от блеска снега, полуоглохший от боли, он полз вверх… вверх… вверх…
Еще когда принялись звать Валентина, махать и кричать, что не сомневаются в нем, что темнеет, пора, Игорь Петрович, глядя на эту букашку, прилипшую к белой круче горы, ощутил неожиданно смутное беспокойство. Валентину, разумеется, не дано глубокого видения и понимания.
Машина закупки пущена в ход, моторы свистят, питаемые единой электрической сетью, и он, Игорь Петрович, лишь один из мхогих других. Но, с другой стороны, из всех тех — ну, сколько их, человек тридцать-сорок в стране? — которые решают судьбу автоматов-заводов железобетонных изделий, только Игорь Петрович отчетливо представляет, насколько абсурдна закупка того, что они могут сделать сами и дешевле, и лучше. И сейчас в этой большеголовой — из-за пышной кроличьей шапки с опущенными ушами — фигурке, склонившейся запятой над волосинками-палками, почудилась ему вдруг опасность. Кованая, неразгибаемая.
Проклятый волчонок! Что, если начнет ходить по инстанциям, звонить и писать? Такие дрожащие, нервные, тощие — никогда пе знаешь, чего от них ожидать. Вот и сейчас. Если сейчас сверзится вдруг, разобьется? Всегда ведь найдется такой человек, который напомнит, кто был здесь старшим. Какой-нибудь, да обнаружится моралист, который ткнет пальцем. И с несвойственной неуверенностью Игорь Петрович сказал:
— А что, если нам поднять якоря?
Умница Енгений Евгеньевич понял:
— Если отойти, спрятаться, выждать…
— Конечно! — вскричала Марина, — как только увидит, что остался один, что выпендриваться не перед кем, так тут же и спустится!
В этой категоричной, чисто женской реакции была какая-то беспощадная, но до чертиков привлекательная неправда.
Игорь Петрович взял было решительный темп. Слитной цепочкой группа заскользила за ним. Вечер жег щеки, вершина алела, синие ели проносились навстречу — прекрасно! В этом быстром размашистом беге, с хлопаньем лыж, ощутил словно бы возрождение. Но тут что-то случилось. Нет, шаг он не сбил, он даже прибавил, но будто сзади окликнули. Энергично работая рычагами-руками, склонил голову, на ходу шваркнул боком вязаной шапочки по плечу, открыв ухо: окликов не было. Послышалось? Хотел обернуться, узнать, что такое, но вместо этого заторопился зачем-то: быстрее, быстрее. Скорее добраться до намеченного перелеска!
Однако то ли такое движение было ему уже не по возрасту, то ли и в самом деле смутил неразгаданный оклик, но только складность движений нарушилась. То проскальзывала толчковая лыжа, то застревала палка в снегу, выкручиваясь из ладони; показалось, будто обвит по груди резиновой лентой, другой конец прикипел где-то сзади — не к горе ли? — и с каждым шагом резина растягивалась, увеличивая сопротивление. Что-то было не так он начал делать длиннее шаги, стараясь дольше скользить, расслабляться. Нет, к черту! Грудь теснило, сердце все тяжелее прокачивало густевшую кровь, жар легких иссушивал глотку, а, главное, пропал весь азарт.
И снова будто окликнули.
Остановился. Отчетливо понял: этот парень не спустится, не взобравшись на самый верх.
Подкатил Евгений Евгеньевич. Вьдохнул так, будто выпускал перегрегый пар.
— А что, если обежать эту Гору и посмотреть: вдруг он, взобравшись на гребень, спустился с той стороны?
Игорь Петрович только что именно так к подумал. Но оттого, что эта мысль была высказана не им… Но тут Рой заорал:
— Кому свербит, тот пусть и бегает! Я лично устал! Я еду на станцию! — и вдвуг сорвался и устремился.
«Э, да этот парень с острыми локотками! — поразила вдруг мысль. — Вот кто меня и сожрет!»
Потылин лелет в рюкзак, достает термос. Пьет, утирается.
— Я за Роем! — говорит, словно испрашивает. — Непорядок, озлился Рой. Я еду за нам!
Семенов подслеповато помаргивает. Этот-то не продаст.
— Что скажешь, Семенов?
Молчит. Жалкий и тощий. Лицо так загорело, словно в морщины набралась грязь.
— Так что скажешь?
— Чего?
— Оставим товарища?
— Какого товарища?
Придуряется. То ли в плоть его въелось — самому ничего не решать, то ли… Себе па уме? — ахнул внезапно.
— Знаешь, — сказал, — давай-ка на станцию! Мы уж тут сами!
Семенов тем спокойным, неторолливым движением, после которого уже невозможно изменить ранее данный приказ, повязал тесемка ушей шапка-ушанки под подбородком и неторопливо отправился вслед за Потылиным.
— Ну что же, Енгений, давай! — показал глазами Игорь Петрович. — Смотри за следами на целике он мог вернуться к остановке автобуса!
Вот в этом месте Мазуркевич впивался. Кто точно видел, как уходил Рой? Может быть, оп пропадал куда-нибудь с глаз? Семенов, вы не могли ошибиться: Потылин в полукилометре от вас, а еще впереди — Рой? Но вы ж плохо видите! Вы же отстали от них! Вдаль видите хорошо? Ну так скажите: а назад вы оглядывались?
Это-то и был коронный вопрос! Мазуркевичу хотелось узнать, чем занималась шеф и Марина? Вот он и пугал их своим вниманием к Рою! Но никто не оглядывался!
— Вы что, были обижены? Почему ж не оглянулись на тех, кто оставался? Значит, так: не обижены! Смотрите! — припугивал, — это звучит против вас!
Значит, обиделись! Обиделись — и ушли. Значит, что-то там произошло у них! Из-за погибшего? Из-за Италии? Из-за девицы?
Сейчас Мазуркевич, Игорь Петрович и увязавшаяся с ними Марина поднимались наверх. Луна освещала снега, они опоясались альпинистской веревкой, башмаки были с шипами. Тлела надежда: а вдруг? Прошло сорок часов, но вдруг жег костер, грелся, вдруг еще жив? А может, все же
спустился, просто следов не нашли? Ну, домой не пришел, но мало ли где мог заночевать молодой, холостой человек? Заночевал где-то в субботу, в воскресенье гулял, в понедельник проспал па работу! Почему эта девица так уверенно возражает: не мог? Почему шеф так странно вздохнул при этом вопросе?
Чем же все-таки они занимались, оставшись вдвоем? И мог ли видеть их сверху парень?