— Так вот что придумала Марочка! Замуж меня отдать хочет за кого угодно, лишь бы только Ворону не досталась! — Богданка вздернула темную бровь.
— Лучше будет, если станешь с человеком жить на земле-матушке, чем в навьем царстве с Чернобогом, — вымолвила старуха позади Богданки. Ведро с парным молоком на лавку поставила и присела, будто устала так, как никогда прежде. Заметила и это девчонка, да только очи вниз опустила, и так ей на душе горько сделалось, что мочи нет. Хоть беги в дремучий лес и проси у Ворона отсрочки, лишь бы с Марочкой еще годок пожить. Помочь по хозяйству и насытиться еще немного добрым общением. — Стара я совсем стала, моя горлица. С каждой весной жизненные силы уходят. Хочу поскорее тебя к мужу пристроить, а тогда и на ту сторону перейти не страшно.
— Не говори так, прошу! — опечалилась Богданка.
— Пожила я свое на этом свете, пора и честь знать. Да, уходить пока рано мне, когда на сердце такой груз висит. В ответе я за твое будущее, Богдана, и не хочу видеть твоей погибели.
Маре становилось худо при одной лишь только мысли о Вороне. Она ясно осознавала: навий слуга узнает Богдану и тогда сам обрежет ножницами судьбы жизненную нить девицы. Ворон не допустит того, чтобы раскрылось его предательство перед владыкой темного царства.
— Думаешь, кто глянет на меня, Марочка? Могу ли я кому понравиться, когда на селении столько красавиц? А Любава краше всех будет...
— Красота твоя необыкновенная, ее лишь достойный разглядеть сможет. А про Любаву не думай, — успокаивала Мара. — Коли готова — пойдем на женихов посмотрим да себя покажем.
Медленно спустилась старая ведьма по ступеням крыльца, Богдана следом. Двинулись они прямо, вдоль невысокого тына по тропинке, что к главному месту в селении вела, а по сторонам не смотрели. Шли мимо деревянных изб и лишь изредка в приветствии кивали соседям.
Большая часть жителей селения уже собралась у капища Перуна на опушке, рядом с дремучим лесом. Почитали сельчане грозного, но справедливого бога-громовержца, жертву по большим праздникам в его честь приносили. Просил люд защиты от любой беды и ненастья, от иноземных захватчиков и злой нечисти. Просили еще, чтоб силы дал сыновьям во время охоты и похода на чужие земли, да дочерям во время обряда инициации. О последних больше всех просили, вот уже как не одну весну. Но не всем благоволил Перун и определял самую слабую ведьму в состязании, а после появлялся навий слуга и забирал «темную невесту». Тут уже ничего не поделать, потому как сговор с Чернобогом был крепок и неразделим, ведь за прошлое приходилось платить одной девицей в год.
В то недоброе время на Ведьмино Гнездо напали берендеи-ведьмаки. Оборачивались они в медведей и забирали по пять молодых девушек в свое сельцо для размножения, потому как только родовая ведьма могла дать им сильное потомство. Набеги учащались, и как ни старались жители бороться с оборотнями, как ни воевали, а все было тщетно. Даже защищенный заговорами частокол вокруг деревни не помогал. Была у вожака ворогов черная магия, которая все преграды на пути берендеев убирала.
Тогда женщины и мужчины разделились: волхвы просили о защите Перуна, а жрицы — Ладу, но были и те, кто посчитал, что черная ворожба лишь навьему владыке подвластна. То были убитые горем родители, чьи дочери уже никогда не вернутся к отчему очагу. Собрались они в один час и двинулись к древнему лесу, в самую его чащобу.
Шли долго, пока не достигли границы миров, куда смертным дорога была закрыта, и на полную луну стали взывать к темному богу. И навий царь тот зов услышал. Да как было не услышать, когда страх людской перекликался со злостью, когда отчаяние смешивалось с гневом, а счастье разбивалось на мелкие черепки? Этого Чернобог не мог не узреть и помог Ведьминому Гнезду с берендеями, запретив оборотням и близко появляться в лесу рядом с селением ведьм. Вот за это попросил чистую, молодую девичью душу один раз на весеннее равноденствие, и если не выполнить его условия, беда будет, а какая — так то только Чернобог сам и знает. Держит он за пазухой недуги и хвори разные, ссоры и разногласия, бедность и отчаяние, тьму и уродство, безумие и наконец саму смерть — мучительную, тяжелую, кошмарную.