Но… (кажется, это «но» начинает мне претить) около года назад до отца дошли слухи – опять же, источник которых известен одному лишь отцу – что каждый из нас видел лишь то, что желал увидеть. Андрес дель Кастильо был спасен неким Маркусом де Марином. Но зовут его теперь Перес.
Отец утверждает, им движет неутолимая жажда мести, он намерен расквитаться с нашим старым знакомым, Эль Зорро, тем самым, кто сорвал коварные замыслы Орла. Так что, дорогой Диего, будь предельно осторожен, а лучше – приезжай погостить. Думаю, скоро я свяжу себя узами брака. Но прежде поклянись, что не отнимешь у меня еще одну красавицу, как это случилось в Монтерее.
Твой друг, Рикардо дель Амо.
P.S. Ах да, чуть не забыл! Буквально перед тем, как запечатать это письмо и отдать его твоему верному, но, увы, глухонемому слуге, я узнал, что дети дель Кастильо тенью следуют за своим неуловимым отцом».
Диего еле смог дочитать до конца и в поисках опровержения поднял взгляд на застывшего перед ним Бернардо. Верный мозо буквально на рассвете ворвался во двор гасиенды и, не перекусив (хотя не ел со вчерашнего обеда), разбудил своего молодого хозяина.
Но в преданных глазах Бернардо он увидел лишь мрачное подтверждение слов Рикардо.
Пальцы его разжались, будто обожженные, и письмо, медленно кружась, опустилось на ковер у его ног.
В горле пересохло, словно он проглотил горсть песка. Информация, заключенная в этих строках, была не просто неприятной новостью – это был удар под дых, удар, способный разрушить его.
Его не удивило то, что отец Софии был связан с Орлом, он каким-то странным образом даже был готов к этому. Да и активное участие ее брата в делах отца он тоже допускал. Но он не мог понять того, что сама София была во всем этом замешана. Она настолько казалась ему чистой и хрустальной, она настолько влюбила его в себя, что новость об ее причастности к грязным делам семьи казалась нелепой, кощунственной выдумкой. Он отказывался верить, что эта девушка, с ее ангельской улыбкой и нежным взглядом, могла быть частью змеиного клубка интриг и предательств.
Диего попытался собраться с мыслями. Нужно было успокоиться и трезво оценить ситуацию. Но у него не получалось.
Он подошел к окну и посмотрел на утреннее солнце, заливающее гасиенду. Все вокруг казалось таким мирным и безмятежным, таким далеким от той бури, что разгоралась в его душе. Как же он мог допустить, чтобы его ослепила любовь? Как мог позволить себе забыть об осторожности, о врагах, что окружали его со всех сторон?
Он ударил кулаком по стене и даже не заметил, как костяшки пальцев побелели от напряжения. Боль была ничем по сравнению с той, что терзала его сердце.
- София… - прошептал он, словно пробуя это имя на вкус, пытаясь найти в нем хоть какой-то намек на обман. Но находил лишь горечь разочарования. Он вспомнил их встречи, их разговоры, ее улыбку. Каждая деталь теперь казалась ему фальшивой, каждая фраза – тщательно продуманной ложью. Неужели он настолько ошибся в ней? Неужели он позволил своей страсти ослепить его настолько, что не увидел очевидного?
В голове проносились обрывки воспоминаний. Встреча на площади, первый поцелуй, признание в любви… Все это теперь казалось ему частью тщательно спланированной игры, где он был всего лишь пешкой. И кто знает, какую роль ему отвели в этой игре? Возможно, он должен был стать жертвой, разменной монетой в руках безжалостных игроков.
Диего взял в руку первый попавшийся предмет со стола и запустил им в стену. Он принялся все крушить в комнате. Осколки стекла и керамики, разодранные корешки книг, ноты, гитара разлетались по комнате, словно отражение его разбитых надежд. Каждая разбитая вещь была символом утраченной веры, крушением иллюзий. Ярость клокотала в нем, требуя выхода, и он не мог, не хотел сдерживать ее. Это была его боль, его разочарование, и он имел право дать им волю.
Он чувствовал себя преданным, обманутым, униженным. Как он мог быть таким слепым? Как мог не видеть лжи в ее глазах, фальши в ее улыбке? Неужели он так сильно хотел верить в сказку, что сам построил ее вокруг себя, не замечая, что все это лишь декорации?
- Нет! – взревел Диего, и этот звук, полный агонии, разорвал тишину, словно предсмертный крик раненого зверя.
Бернардо, до этого момента ловко уворачивающийся от летящих предметов, замер, пораженный болью, отразившейся в карих глазах молодого хозяина, словно в зеркале, разбившемся на тысячи осколков.