Глава 23.
Он смирился с действительностью, с кровоточащей болью в сердце, с воспоминаниями о ней, которые неотступно следовали за ним днем и проникали в его сны ночью. Смирился, но не забыл. Забыть было невозможно, как невозможно стереть с лица земли город, выжженный пожаром. Она была частью его, клеткой его существа, неотделимой, как кость от плоти. Он носил ее в себе, как раненый зверь носит осколок пули, застрявший глубоко под кожей.
Дни тянулись медленно и мучительно. Каждый новый рассвет казался предательством, напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Он выполнял свои обязанности машинально, слова собеседников долетали до него, словно сквозь толщу воды. Мир вокруг потерял свои краски, став серым и безликим отражением его внутренней пустоты. Даже солнце светило как-то тускло, лишенное былого тепла и яркости.
Он пытался найти утешение в делах отца, в книгах и музыке, но все было тщетно. Ничто не могло заполнить образовавшуюся брешь, ничто не могло заглушить тихий, но неумолимый шепот воспоминаний. Образ ее улыбки, звук ее голоса, прикосновение ее руки – все это жило в нем.
Иногда, в моменты особой слабости, он позволял себе предаться отчаянию. Он закрывал глаза и пытался представить, что не было того рокового письма, что он продолжает ухаживать за ней, чувствует ее тепло, слышит ее смех. Но эти мгновения были короткими и обманчивыми, подобно миражу в пустыне. Открывая глаза, он вновь оказывался в реальности, один на один со своей болью.
Выезжая в пуэбло, он везде чувствовал ее присутствие, словно она стояла рядом, невидимая и неслышимая, но ощутимая каждой клеткой его тела. Он бродил по площади, как призрак, погруженный в свои воспоминания, не замечая окружающих. Люди проходили мимо, смеялись, разговаривали, жили своей жизнью, не подозревая о той буре, что бушевала в его душе.
Еще совсем недавно он пылал ненавистью, жаждал воздать ей сторицей за ту боль, что пронзила его, когда открылась правда о ее отце. Но теперь, всего несколько дней спустя он приезжал в пуэбло, движимый лишь хрупкой надеждой: увидеть ее хотя бы издали.
Он знал, что это безумие, что это лишь продлит его мучения. Знал, что каждый взгляд на нее будет подобен свежей ране, но не мог противиться этому желанию. Это было сильнее него, как жажда сильнее путника, бредущего по раскаленной пустыне. Он искал ее глазами, всматривался в лица прохожих, надеясь увидеть знакомые черты.
- Дон Диего, добрый день! – Дон Диего вздрогнул, словно от звона колокола, услышав неподалеку жизнерадостный голос сержанта. Он огляделся и в смятении понял, что стоит на строевом плацу.
- Привет и тебе, малыш! – пробасил сержант, приветствуя Бернардо, неотступно следовавшего за молодым хозяином и готового оградить Диего даже от его собственных демонов.
И Диего был безмерно благодарен этой молчаливой преданности. Он был благодарен отцу за милосердие, проявленное после непростительного срыва, за то, что не обрек его на заточение в четырех стенах, пусть и приказал убрать все оружие, некогда гордо украшавшее гостиную, а теперь напоминавшее о слабости наследника.
- Добрый день, сержант, - Диего ослепительно улыбнулся, окидывая взглядом пустые тюремные камеры. – Смотрю, в нашем тихом пуэбло царит умиротворение.
- Ох, дон Диего, только не спугните удачу, - вздохнул Гарсия. – За последние несколько дней ни одной стычки, ни единой вылазки. Словно и не было здесь этой банды, будто пронеслась мимо, как злая буря.
Диего провел пальцем в черной перчатке по прутьям свежевыкрашенной решетки. Надо отдать должное коменданту: он холил и лелеял казарму, словно ревнивый любовник – предмет своей страсти.
- Буря редко просто проносится мимо, сержант. Она оставляет после себя разрушения, сломанные ветви, вырванные с корнем деревья. Вопрос лишь в том, насколько умело мы эти последствия скрываем, - Диего правой рукой потеребил мочку левого уха, словно обдумывая слова. - Возможно, они затаились. Возможно, перегруппировываются. Или… возможно, нашли себе другую цель.
Гарсия тяжело опустился на скрипучий стул, стоявший в тени рядом с камерами.
- Другую цель? Дон Диего, надеюсь, вы ошибаетесь. У меня и так полно головной боли.
Диего обернулся к сержанту, его лицо утратило улыбчивость, стало серьезным и внимательным. В глазах, обычно искрящихся весельем, мелькнула сталь.
- Головной боли? Сержант, если эта банда выберет себе другую цель, головная боль покажется вам легким уколом булавки. Они не просто воры, Гарсия, они – хищники. И, как любые хищники, они всегда ищут самую слабую жертву, самое легкое мясо.