Когда поцелуй, наконец, прервался, София тяжело дышала, прислонившись лбом к крепкой груди мужчины. Она чувствовала бешеное сердцебиение под тонкой тканью его рубашки, вторящее ее собственному. В тишине ночи отчетливо слышалось лишь их прерывистое дыхание.
Но как он мог?! Как могла она?!
София резко отстранилась, и ее ладонь, будто помимо ее воли, взлетела вверх. Хлесткий звук пощечины разнесся по ночной прерии, эхом отдаваясь в ее ушах. На щеке Зорро проступило красное пятно, но он не отшатнулся, не произнес ни слова. Только в глубине его темных глаз вспыхнула искра, которую София не смогла прочесть.
Она отдернула руку, словно прикоснулась к раскаленному углю, и изумленно уставилась на нее, а затем перевела взгляд на стоявшего перед ней мужчину. Он медленно провел пальцами по побагровевшей щеке, а затем безмолвно, с нечитаемым выражением в глазах, подхватил ее на руки.
София вскрикнула, но он уже взлетел в седло Торнадо позади нее. В одно мгновение они сорвались с места. Ветер хлестал в лицо, разрывал волосы. София, задыхаясь, вцепилась в его плащ, чувствуя, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью.
В животе поднималась паника, смешанная с непонятным трепетом.
С каждой милей, с каждым ударом копыт о землю, паника отступала, сменяясь осознанием. Движения Зорро, его уверенность в седле, то, как он управлял Торнадо… все это было до боли знакомым. Она ловила себя на том, что узнает его запах, еле уловимую смесь табака и кожи, который преследовал ее в самых смелых снах. Сердце забилось с новой силой, уже не от страха, а от робкой, зарождающейся надежды. Неужели это возможно? Неужели все это время он был рядом? Спасал от Маркуса, боролся с ее лихорадкой?
В горле пересохло, и она не могла произнести ни слова. Как она могла быть такой слепой? Как не замечала этого раньше?
Все части сложились в единую картину, поразительную и невероятную. Ее Диего, с его любовью к книгам и прогулкам, оказывается, ведет двойную жизнь, полную опасностей и приключений.
Торнадо несся вперед, будто его подгонял сам ветер. София все еще цеплялась за плащ Зорро, но теперь в ее хватке не было отчаяния. Скорее, это было похоже на то, как тонущий хватается за спасительный круг. Круг, который, как она начинала подозревать, всегда был рядом.
Она украдкой взглянула на крепкие руки, держащие поводья. В этих движениях чувствовалась сила и решимость, но одновременно и нежность, которую она так хорошо знала. Он был тем, кто всегда поддерживал ее, ободрял в трудную минуту, делил с ней радости и печали. И теперь она понимала, что он делал это, рискуя своей жизнью ради других.
София разжала пальцы и, обвив руками его талию, прильнула всем телом, будто стремясь раствориться в нем. В тот же миг Зорро, словно почувствовав ее движение, слегка склонил голову, и ее коснулся его взгляд. Она улыбнулась и облегченно вздохнула. Она любила этого непредсказуемого, невозможного человека.
София чувствовала, как он напрягся под ее руками, но не отстранился. Наоборот, его грудь словно стала еще шире, оберегая ее от ветра и ночной прохлады. В этом молчаливом признании была заключена целая вселенная, понятная только им двоим. София прижалась еще крепче, закрывая глаза и позволяя себе полностью отдаться этому моменту. Все сомнения, страхи и обиды, как песок, высыпались сквозь пальцы, оставляя лишь чистое, ничем не омраченное чувство любви.
Торнадо, словно выдохшись после бешеной скачки, замедлил ход, и девушка с затаенной грустью осознала, что они у ворот гасиенды дель Кастильо. Зорро легко спрыгнул на землю, а затем бережно помог спуститься ей. Не отпуская ее ладоней, он поднес правую руку девушки к своим губам и, запечатлев на ней легкий, словно прикосновение бабочки, поцелуй, прошептал:
- Обещаю, mi alma.
Она, словно завороженная, следила, как он одним стремительным движением взмывает в седло, и, натянув тугие поводья, исчезает, словно вихрь, на своем верном Торнадо.
София стояла, глядя вслед удаляющейся фигуре всадника. «Mi alma» – прозвучало как клятва, как обещание, которое она безоговорочно приняла. Воздух был наполнен запахом ночи, прерии и его, таким знакомым и волнующим. Она провела пальцами по губам, все еще ощущая жар его поцелуя, и улыбнулась, впервые за долгое время по-настоящему счастливо.
Глава 27.
Как только Торнадо свернул с дороги на знакомую тропу, ведущую к пещере, Зорро натянул поводья, переводя коня на шаг. Щека пылала от заслуженной пощечины, а сердце колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, готовая вырваться на свободу.
Слушая ее рассказ, он с мучительной ясностью осознал, сколь несправедлив был к ней. Его вспышка гнева недельной давности, оказалась безосновательной, а поведение за ужином в гасиенде заслуживало не просто порицания – его следовало привязать к позорному столбу и отхлестать собственным хлыстом Зорро.