— Боже, боже, боже, боже… мне всегда с вами трудно было, а сейчас особенно. Неужели никто не читал «Джейн Эйр»? — аудитория, в которой находилось по меньшей мере человек пятьдесят, смолкла. — Ладно. Кто автор?
Молчание.
Лювак тяжело вздохнула и покачала головой:
— Кто читал «Фауста»?
Моя рука метнулась вверх. А глаза-пуговки Лювака с надеждой метнулись ко мне.
— Учитесь честно достигать успеха, — мечтательно процитировала женщина. — И привлекать благодаря уму. А побрякушки, гулкие, как эхо…
— Подделка и не нужны никому, — закончила я.
Кажется, теперь на меня смотрели пятьдесят пар глаз. Причем, разинув рты. А Преподавательница довольно улыбалась.
Влада толкнула меня и вопросительно подняла бровь, мне оставалось лишь пожать плечами.
Я не виновата, что с десяти лет вместо Толстого или какой-нибудь Барто моей настольной книгой был «Фауст». В оригинале. От корки до корки сотню раз, лишь бы grand-mère была горда потомком. И не важно, что она француженка, а он немецкий писатель. Главное — языки.
Лювак, уняв свой восторг, начала сыпать другими вопросами, но я не слушала, потому что полностью ушла в воспоминания.
Когда мне было одиннадцать, я в идеале владела французским, на котором разговаривали дома, и кое-как понимала по-английски, ведь к этому обязывала жизнь на окраине Европы. Родители были помешаны на литературе, бабушка — на искусстве, а я была ребенком. Каждый вечер после изнурительного домашнего обучения мне хотелось, чтоб со мной поиграли в прятки, чтоб кто-то затопил камин в гостиной и разлил всем чай, но единственным моим развлечением была огромная библиотека, вмещающая в себя научные книги, романы, фантастику, приключения, пару глобусов и огромное древо семьи во всю стену. Этот дом был нашим из поколения в поколение. Каждый уважающий себя Шеро́ должен был чтить память и ухаживать за вековой развалюхой, но уже с одиннадцати лет я понимала, что мои родители — последнее такое поколение.
Всей душой я ненавидела это поместье. Оно двухэтажное, мрачное, со скрипящими половицами и прогнившими досками. С когтистыми канделябрами и пугающими зеркалами в деревянные рамах, с большой обеденной, украшенной огромной хрустальной люстрой, и крошечной кухней, где невозможно развернуться, если твои бедра больше семидесяти сантиметров. В каждом углу для ребенка обязательно найдется чудовище, желающее утащить его в подвал, а за каждой закрытой для меня дверью — ужасные комнаты пыток.
Ни в коем случае мои родители не были ужасными людьми. Они просто уделяли мне крайне мало внимания, постоянно отсутствовали и безутешно рыдали не тогда, когда я ушла из дому на пару дней, а когда эта развалюха сгорела дотла.
Бабушку тогда забрали в больницу; через пару недель она скончалась. Тогда родители забрали меня на родину какого-то там предка в десятом колени и теперь мы осели здесь.
Пару раз я подслушивала их разговоры. Оказалось, у папы были проблемы на работе и они точно уверены, что какой-то Роджерс устроил поджог, только вот его и след простыл после произошедшего.
Теперь вместо Шеро́ мы стали Севастьяновыми, но на сохранении имен отец все же настоял. Теперь мы Макэ́р, которого называют Макаром, Айрэн, которую изменили до Иры, и Аннет, она же Аня, Севастьяновы. Смешнее не придумаешь.
— Так, вы либо ее толкните посильнее, либо пусть и дальше зависает. Никому же домой не надо, правда, Жень? — вернул меня в реальность голос Ирмы.
— Что?
Передо мной, вместо пугающего прошлого, оказались четыре знакомые девушки. Все, как паровозы, пыхтели и готовы были меня покусать.
— Ничего. Подъем, рота. Нам через полчаса нужно быть на автовокзале, а ты рассиживаешься.
Вскочив с места, я понеслась к выходу. За мной, еле поспевая, еще трое, только Камилла, демонстративно рассматривая ногти, медленно плелась сзади.
— Увидимся в понедельник, — бросила ей Влада без особого энтузиазма.
— Ага, — отозвалась та.
Через пятнадцать минут мы дружно тряслись в маршрутке, вылетая с мест на каждом повороте, а через тридцать стояли на платформе, нервно сворачивая и разворачивая билеты. Вскоре я проводила девочек и осталась одна.
Хочу ли я домой? Пятьдесят на пятьдесят. С одной стороны, это круто полежать в своей кровать, своей комнате и походить в своей домашней застиранной до дыр пижаме, а с другой — одиноко. Родители снова будут на работе допоздна и мне придется довольствоваться обществом толстого рыжего кота, который с самого нашего появления в этом доме меня терпеть не может.
Кажется, единственное, зачем я езжу домой — взять новые книги. Учиться на факультете романо-германских языков и литературы приравнивается к постоянному чтению, что, в общем-то, было моей единственной радостью в процессе обучения.
— Микроавтобус до Лихаево прибывает на третью платформу, — заговорила женщина в громкоговоритель. — Будьте внимательны: микроавтобус до Лихаево прибывает на третью платформу.
Лихаево. Крошечный город, до которого и автобус, и электричка ходит только два раза в день. И то, не до него, а через него с остановкой всего в минуту. Не знаю, почему наши знатные предки выбрали именно его, но уверена, что без залежей бесценных книг там дело не обошлось.