– Девочка моя, но это, наверное, очень дорого?
Моя бодрость была наигранной. Я не сомневалась, что обучение в Ritz Escoffier School стоит недешево, но даже примерно не представляла себе, сколько именно. У меня были деньги, отложенные за время работы в «Boule de Suif», неплохая, по моим расчетам, сумма. Но... кто знает?
Бабушка вышла на минутку, а вернулась, держа в руках конвертик и куклу Аришу.
– Возьми, Душенька. Нет-нет, не отказывайся. Деньги я тебе копила, зарплата в больнице мне исправно идет, и пенсия тоже, а тратить-то вроде и некуда. Иван Федорович человек старой закалки, он не считает, что женщина должна дом на свои деньги содержать...
Мы синхронно посмотрели в окно. Иван Федорович с Данилой стояли возле заброшенного колодца. Мой бойфренд, размахивая руками, что-то объяснял хозяину. Иван Федорович слушал внимательно и заглядывал в колодец.
– Возьми, моя девочка. И куклу возьми. Обещай мне, что она всегда будет с тобой... Пусть Ариша станет твоим талисманом, ладно?
– Ладно, – пробормотала я, чувствуя, что к глазам подкатились слезы. Сморгнула и снова стала смотреть в окно, где Данила и Иван Федорович так низко склонились над колодцем, что вот-вот свалятся туда.
Бабушка положила руки мне на плечи.
– Он не очень-то надежен, да, девочка моя? Зато красив, молод, горяч... Люби, пока любится, моя хорошая, и ничего не бойся.
– Спасибо, бабулечка. – Я потерлась щекой о ее руку с новеньким обручальным колечком. – Не бойся за меня. У меня теперь есть Арина. С ней не пропаду.
– Да, это правда, – кивнула бабушка.
В Париже шел дождь. Автобус ужасно долго вез нас от самолета к собственно аэровокзалу – мимо каких-то построек, терминалов, отелей... Мы поселились на Монмартре, в недорогом отеле. Я ужасно устала после полета, у меня кружилась голова, и я не могла поверить, что это море огней за окном – Париж. Париж, моя давняя мечта. Толстушка Душенька в Париже! Пустили Дуньку в Европу! Я сбросила туфли, прилегла на кровать, но Даниле не сиделось на месте.
– Пошли, пошли, – тянул он меня, и я, снова вколотив распухшие ноги в туфли, вышла с ним на Монмартр. Мы нашли магазин, где продавали недорогое вино, и Данила купил сразу две бутылки красного. Молоденький продавец ловко открыл их нам с помощью хитро устроенного штопора, негромко сказал мне длинную тираду, которую я, к своему удивлению, почти всю поняла.
– Что он тебе сказал? – спросил меня Данила.
– Говорит, что мы не можем пить вино на улице, это запрещено.
– Ну да, как же...
На самом деле продавец сказал, что пить вино на улице запрещено, но таким прелестным женщинам, как я, в Париже все дозволено... Париж существует для того, чтобы делать приятное женщинам!
Мы вернулись в свой номер далеко за полночь – гуляли по Монмартру, пили из горлышка молодое, пощипывающее язык божоле и жадно, как в первый раз, целовались. А утром нас уже подхватил вихрь светской жизни. Друзья-катафилы оказались... можно было бы сказать «хлебосольными», если бы все французы, в общем, не были бы скуповаты на угощение. На первом же фуршете к вину было подано блюдо с кусочками ветчины... Ровно по числу гостей. Я прыснула, взглянув на обескураженную физиономию Данилы. На другом фуршете, очень шикарном, подали канапе с анчоусами и сырную нарезку. Между тем вина было очень много, и черноглазый художник Жиль Сипрэ, написавший свои фрески на двадцатипятиметровой глубине, употребив сверх меры, схватил меня за грудь. Хорошо, что афрофранцуженка Адель научила меня в свое время нескольким специальным выражениям... Жиль, моментально протрезвев, заявил, что это было совершенно феерично и прекрасно и он слышал такие слова только в детстве от своей бабушки. Лихая была старушка, упокой господь ее душу! А он сражен и навеки останется моим самым преданным поклонником.
Париж был прекрасен. Мир вокруг нас был прекрасен. И мы восхищались им каждый день, каждую минуту!
– Как глупо жить в одной стране! Как глупо купаться в одном море! Довольствоваться одной женщиной! Это все равно что пить всю жизнь один и тот же сорт вина! Надо непрерывно путешествовать, узнавать новое, любить жизнь и пользоваться ее взаимностью, – каждый день повторял Данила. Он уходил все раньше, а возвращался все позже, словно вихрь впечатлений подхватил нас и разносил в разные стороны.
Мне кое-что не нравилось в этом суждении, но я молчала. Я любила его. Я любила его так сильно, что знала – его измена и даже его уход не сделают меня несчастной. В конце концов, мир действительно лежал у наших ног. И Данила подарил мне его. Могла ли я быть несчастной?