— Это все твои ноги, — с обидой замечаю я, когда почти его догоняю.
— Ты о чем? — он недоумевающе смотрит на свои ноги.
— О том, что ты бегаешь быстрее, потому что у тебя ноги длиннее.
— А-а-а, — он сначала начинает смеяться, а я еще больше раздражаюсь. — Тогда жираф должен быстрее бегать, чем гепард.
Я качаю головой, мысленно соглашаясь с ним. Дело не в длинных ногах. Здесь многое имеет значение. И его тренировка тоже.
Мы добегаем до моего дома за пару минут и останавливаемся у злосчастного дерева.
— Почему бы тебе не зайти домой и не сказать, что ты гуляла?
— Ты действительно не знаешь моих родителей? — я фыркаю, а он смеется.
— Ничего смешного нет, а я еще и на домашнем аресте.
Он молниеносно подхватывает меня на руки, я хватаюсь за дерево и подтягиваюсь. Залезть на него оказалось проще, чем слезть.
— Я слышал.
Он засовывает руки в брюки и смотрит на окна моих родителей.
— От кого? — мне интересно, кто ему рассказал — Брэндон или Андреа.
— От тебя… — его губы растягиваются в хитрой улыбке. — Когда ты рассказывала Андреа.
Ах да, точно.
Мое лицо искажается в гримасе недовольства. Не знаю, кем мне его считать — маньяком или тайным поклонником. Пока я раздумываю об этом, цепляясь за ветки и медленно продвигаясь по дереву к крыше, меня ошарашивает осознание, что он слышал наш разговор с Андреа про секс, физическое притяжение и про то, что нужно попробовать с Брэндоном заняться этим, чтобы я поняла, подходим ли мы друг другу. А еще он прекрасно слышал об отношениях, которые построены на одной дикой страсти. И ведь еще он слышал историю про него и Нелли.
Вот черт! Как много информации он узнал!
— Ты весь вечер сидел на моей крыше?
— А что? — он видит по моему лицу, что что-то не так.
— Мне просто хочется знать, сколько ты провел времени на моей крыше до того, как я тебя встретила. Вечер? День? Пару часов или пару минут?
Это интимное, черт его возьми. Это вторжение на личную территорию. И мне становится мерзко от того, что он спокойно мог услышать то, чего услышать был никак не должен.
Он лишь пожимает плечами, и я понимаю, что он не собирается объясняться.
Я принимаю его решение оставить все без ответа, поэтому молча забираюсь на крышу своего дома и осторожно иду по краю, стараясь не подскользнуться.
Я чуть ли не лечу кубарём с крыши, когда пытаюсь дотянуться до своего окна, но ноги снова срываются вниз. Я в последний момент успеваю второй рукой схватиться за подоконник. Оборачиваюсь назад, чтобы убедиться, что мой провал был зафиксирован глазами Дэниела. Он стоит там внизу побелевший, как смерть.
— Что, испугался? — сейчас самое время разрядить обстановку.
— Да, что ты подоконник оторвёшь.
Я смеюсь, пытаясь унять дрожь во всем теле от страха. Но даже в такой момент я лишь думаю о том, что если упаду, мне крышка наступит из-за родителей. Представляю глаза своей матери и даже немного смешно становится.
Первый ее вопрос будет: «Что же подумают соседи?» А что они подумают? Что мои родители сатанинские отродия, раз их одна дочка подалась в откровенное распутье, а другая упала с крыши собственного дома.
— Свистни, когда тебя не нужно будет больше контролировать. — Тихо говорит Дэниел, но я хорошо его слышу и молча киваю, правда не знаю, видит ли он это. Я быстро перекидываю ноги через подоконник и тихо залезаю в открытое окно. В комнате ещё достаточно мрачно и прохладно. Я оказываюсь в комнате и собираюсь уже махнуть Эвансу, но в этот момент в моей комнате зажигается свет.
У двери стоит моя мать. Я пару секунд обдумываю свои дальнейшие действия, но понятия не имею, как долго она здесь стоит и видела ли она, что я отсутствовала. Но следую за ее взглядом и опускаю голову вниз — на мне, как минимум, чертовы кроссовки.
Мы стоим так какое-то время и просто смотрим друг на друга, но гробовую тишину нарушает мелкий камушек, с грохотом приземлившийся из окна мне в комнату.
Моя мать, до этого имевшая каменный взгляд, словно приходит в себя и быстрыми яростными шагами идёт ко мне.
Мое сердце испускает предсмертный удар и замирает. Я чувствую малейшие детали, происходящие сейчас, словно в замедленной съемке и успеваю развернуться к окну и выкрикнуть:
— Уходи! — только получается не крик, а стон умирающего тюленя.
Я задергиваю шторы, но разъяренная мама хватает меня за руку и отталкивает в сторону с силой. Я с удивлением замечаю, что Андреа никто из родителей никогда не трогал. Я что, получается, беру первенство?