Глава I
Великое отчаяние всегда порождает великую силу.
(Стефан Цвейг)
Я всегда мечтала о месте, в котором смогла бы спрятаться от всего мира, о доме где-то в самой гуще хвойного леса. Тогда, может быть, я взяла бы дворняжку с улицы. И назвала ее Джим, как звали пса из стихотворения Есенина «Собака Качалова». «Дай, Джим, на счастье лапу мне», — когда-нибудь ласково, я надеялась сказать эти слова новоприобретенному щенку. К сожалению, мне оставалось, лишь мечтать о нем и собственной крепости посреди сосновой рощи.
Там где-нибудь за городом, в тумане окрашенном зеленой гуашью я надеялась избавиться от людских ненавистных глаз. Вечный воздух, наполненный запахом свежей хвои, смог бы очистить мне легкие. И наконец-то приступы удушья, которые так часто пытаются убить меня, исчезнут раз и навсегда. Они чаще всего нападали во сне, когда человеческий мозг находился в покое и способен воспринять сон за реальность. Конечно, я спала, но уснуть у меня получалось, лишь после двух суток бодрствования. Со временем страх переродился в фобию, затем после трех или даже четырех дней я просто теряла сознание. Только таким способом сон приходил ко мне.
Иногда я видела галлюцинации: кровожадного цербера* пытающегося на меня напасть или плачущую себя в детстве, которая что-то говорит, и другие, их много. Каждая последующая страшнее и реальней преведущей. Может, это были и вовсе не видения, я все чаще путала реальность со сном, у меня до сих пор остались сомнения. Знаю, что могла умереть, но почему-то заснуть меня пугало больше, нежели смерть.
Мама пыталась всегда быть рядом и не оставлять меня на едине с собой. Однако не смогла, она всю жизнь работала, ради меня и моего лечения. В четырнадцать я хотела ей помочь и пошла подрабатывать в забегаловку официанткой, несмотря на свою жуткую социофобию*, к сожалению, у меня не получилось. Мои руки все время тряслись, я не могла смотреть клиентам в глаза и нормально принимать заказы. Особо восприимчивые люди могли дёрнуть, либо толкнуть меня, но чаще всего они просто кричали. Каждый день проходил в страхе.
Однажды вечером, идя с работы, я увидела двоих мужчин, что шли позади меня. Мне не было видно их лиц, а лишь силуэты — они с каждым пройденным метром казались больше. Мужчины приближались все сильнее, словно хотят поглотить меня всецело своими тенями. Я перешла на бег, от усталости бежала необычайно медленно. Постепенно вечер переходил в крамешную темноту, с наступлением которой тени стерались, с последующим моим шагом его поглотил ночной мрак. Ни луны, ни звезд, даже уличные фонари резко погасли. Тьма — я бегу от нее. Мне становилось тяжело дышать, ноги были как бетонные, все тело немело. Мрак с легкостью тянул меня на глубину в пучину кошмара. Вот уже с трудом я шла по темной подворотне, где уязвимость брала надо мной верх. И только, увидев женщину средних лет, заходившую в подъезд с домофоном, я, чуть ли не срывая голос, крикнула:
— Прошу, подождите.
Женщина обернулась, её поднятые к верху брови выражали удивление, скорее всего она догадывалась о том что я не житель этого дома. Но двери для меня все-таки придержала.
— Спасибо, — приглушённо произнесла я, пряча от незнакомки глаза.
В ответ она всего лишь слегка кивнула, затем поднялась по ступеням. А я тем временем, онемев, стояла перед железной цветом тёмного шоколада дверью, которую за ночь никто ни разу не откроет, к моему везению, не впуская мрак в стены этого здания.
Всю ночь проведя в обшарпанных углах подъезда, выкрашенного зеленой краской, я дрожала, словно маленький напуганный щенок, будто меня только что выбросили на холод. Я ждала рассвета, который медленно поглощал тьму. Сначала он был багровым, словно поднемающееся волна крови, затем ярким с алым отливом, а после светло-золотым. Все это утро мой взор отображал восход света. После того, как ноги перестали трястись, я смогла подняться на второй этаж, чтобы узреть одно из прекраснейших чудес в окне старого, понемногу распадающегося дома, где краска сыпалась на мои длинные русые, и так нечистые волосы. Довольно часто рассвет манил меня. Если люди просыпались с ним, я жила с его помощью. Без него мгла, в конце концов, поглотила бы мою сущность. Лишь когда ночь преобразилась в утренний образ, мой страх перевоплотился в надежду. Я спустилась на первый этаж уже с более легкой походкой, и с уверенностью открыв дверь, вышла на зов.
Улицы были пустыми, видимо люди еще не проснулись, наверное, около четырех утра было на тот момент. Медленным шагом проходя посреди дороги, я старалась не обращать внимания на ставший уже привычным гул в голове. Этот звук не мешал наслаждаться безмятежностью улиц: ветер был слегка сильным, но нехолодным, он играл с моими волосами. Листья, разрисованные осеней гуашью, плавно кружили на нем. Один из них золотисто-бордовый опал мне на лицо, когда я не могла отвести взгляд от серого неба. Воздух был свежим, немного прохладным, он как будто ласкал мою душу.