— Ми-и-илашка! — выкрикивал мужчина, поглупому натягивая на себя улыбку.
Я развернулась на голос, и заметила направляющегося ко мне Боброва. Слишком уж, жизнерадостного жителя этого места.
— Здравствуй, — из вежливости поприветствовала я.
Мужчина наигранно нахмурил лицо и произнес:
— Эй, но почему так официально? Официально! — сказал он, топнув ногой. — Мы же теперь семья, разве нет?
— Прошу, Бобер не говори так больше, — со скребущей душу тревогой, проговорила с растянутым выдохом.
— Почему, мила-а-аш?
— Я боюсь, что это место станет для меня таким же важным, как и для тебя, — сквозь зубы ответила я.
Бобров опустил глаза и подбородок к низу, и сказал то, что я совсем не ожидала услышать:
— Женя, поверь, это не наихудшее место в котором могут оказаться такие как мы. Я молюсь, чтобы не попасть на последний круг ада... ада.
Это был первый и последний раз, когда он обратился ко мне по имени. Тогда я не понимала о чем говорил Бобров, но позже я узнала как там — на «последнем кругу ада».
— Хорошо, Бобер. Понимаю, в твоей жизни были места и похуже.
Он в ответ рассмеялся, взял меня за руку и потащил на завтрак. Столовая в этой больнице была небольшой, а пациентов, напротив, немалое количество. Все сидели впритык друг с другом, просто мест действительно не хватало. Некоторые устраивались на полу в углу, так поступали обычно одиночки, которые боялись остальных. Первые четыре дня так делала и я. Изначально мне приходилось завтракать на мокром полу, который каждое утро должна протирать санитарка.
В палату было строго запрещено приносить еду, видимо они боялись, что заведутся муравьи. Странно, что тараканы бегающие по стенам им совсем не мешали.
Бобров потянул меня к своим нервозным и так же агрессивным дружкам, к которым мне совсем не хотелось. Я вырвалась с его хватки, и присела рядом со стариком, который здесь по желанию его детей и внуков. Еще рядом с нами была моя соседка по палате и мужчина, который ни с кем не разговаривал кроме как с голосами в голове. В тот день был не самый отвратительный завтрак: гречневая каша с паровой котлетой, белый хлеб с маслом и несладкий зеленый чай. Дружки Боброва были громче всех, а вот мои соседи ели молча. Спасибо им за это. Конечно, Алексеев бубнил что-то себе под нос, но это совсем нам не мешало.
После завтрака все направились в свои палаты, некоторым дойти помогли санитары. Мы с соседкой в полной тишине, вместе шли в свою комнату. Каждый думал о своем, но в то же время не был один. Женщина сразу же присела на свою кровать, а я как всегда направилась к окну. На часах было около начала девятого — время обхода и приема лекарств. Примерно через 10 минут пришла очередь палаты под номером двадцать три — моей комнаты. К нам зашел Дмитрий Александрович, как всегда с идеально уложенными шоколадными волосами, и в прекрасно выглаженном халате.
— Доброго утра, дамы, — произнес психиатр.
Моя соседка, как всегда молчала, только пару раз кивнула в ответ. А я в свою очередь кланялась со злорадством в глазах, и сказала с иронией:
— Доброго? Смешно! — я попыталась в этот момент усмехнуться, чтобы воссоздать подобие уверенности перед психиатром, но страх в глазах выдал меня. — Дмитрий Александрович, чем сегодня Вы решили нас удивить?
Врач подошёл ко мне, сокращая дистанцию до метра, затем словно намекая на угрозу, проговарил:
— Евгения, я вижу тебе начинает нравиться здесь. Может, ты хочешь остаться с нами на дольше, нежели мы предполагали?
Я опускаю голову, как провинившийся ребенок и отвечаю:
— Нет, доктор.
Да, не надолго хватило моей так называемой смелости.
Его губы невольно расползлись в довольной улыбке, когда он самодовольно заговорил:
— Вот и хорошо, а сейчас будь добра, прийми свое лекарство, — сказал он, протягивая руку с таблетками Стелазин и Сероквель.
Затем психиатр ждет пока я их выпью. После разворачивается, вальяжно бросает пакетик с лекарствами на кровать с соседкой, и выходит за дверь. Я достаю таблетки, которые языком передвинула к нижней челюсти и щеке, чтобы Дмитрий Александрович не заметил, что я не приняла его препараты. Первые два дня, когда пила этот яд, были для меня кошмаром, в котором я была бесчувственным роботом – не испытывающим никаких эмоций. На третье утро мне стало страшно, что я решила запрятать таблетки между челюстью и щекой. Потому что знала: он проверит под языком и за щеками, но не так тщательно.