— Мама...
— Пойми, ты должна найти работу, выйти замуж, завести семью. Я желаю тебе только счастливой полноценной жизни. Такую же, как когда-то была у нас. Евгения, лишь с определённым лечением этого можно достичь.
Я с лёгким тремором в руках вышла из-за стола, без эмоций и холодом в глазах развернулась к матери и сказала:
— Хорошо, ну что же, тогда следующий пункт назначения – психушка.
*Цербер — в греческой мифологии подземный пёс, охраняющий вход в царство мёртвых Аида.
*Социофо́бия; социа́льная фо́бия ( (социа́льное трево́жное расстро́йство) — упорная иррациональная боязнь исполнения каких-либо общественных действий, либо действий, сопровождаемых вниманием со стороны посторонних лиц (боязнь взглядов прохожих на улице, невозможность заниматься чем-либо при наблюдении со стороны и т. п.).
Глава II
Психоневрологический диспансер является лечебно-профилактическим учреждением, осуществляющим специализированную медицинскую помощь лицам с психическими расстройствами.
Вот мы уже с мамой стояли перед психдиспансером в мой день рождение. Небо было довольно ясным нежно-голубым цветом. Солнечные лучи ярко светили, но не пекли. Ветер немного разбушевался, развевая мои длинные волосы, из-за чего несколько густых прядей падали мне на лицо. Он не был холодным, его даже можно было назвать «ласковым», потому что его тепло могло согреть душу скрывающуюся в подвале твоего тела. Мама сделала пару медленных шагов, идя против ветра — против природы. Множество зеленых деревьев и потрескавшийся серебристый асфальт окружали мрачное небольшое здание кирпичного цвета, это место походило на большую клетку. В нее проникают, но выход находят с трудом, как будто экспериментальные крысы бегущие по лабиринту. В тот момент я думала, что в скором времени стану одной из них.
Мама стояла на четвертой ступеньке почти перед самой дверью. В этот момент мне хотелось просто убежать подальше, но сил не было чтобы и сделать шаг. Время замедлилось, кажется оно просто замерло — ветер остановился. А мама просто стояла перед дверью, не решаясь ее открыть. Она была словно парализована, ведь наималейшие движения ей не поддавались, даже кончики пальцев не способны дернуться. С легкостью можно увидеть, что страх одолевал её, впрочем как и меня. В конце концов рискнув забрать ужас принадлежащий маме и хотя бы на метр приблизиться к женщине, я медленно оторвала от асфальтной трещины подошву своего старого черно-белого кеда. С трудом сделала первый шаг, затем еще один, а после придавшись уверенности, но не отступив от страха, продолжала идти: третий... четвертый... пятый... шестой... седьмой...
И вот я уже стояла за спиной своей матери так близко, что могла учуять запах ее дешевого шампуня с цитрусовым ароматом апельсина. Повернув голову немного левее, мой взор привлекла бардовая табличка на которой большим грубым шрифтом, серебристыми буквами было написано: «Психоневрологический диспансер №29». На ней было несколько неглубоких царапин, одна длиннее других. Буквы Д и Х были достаточно подтерты. Мне не доставило большого труда рассмотреть каждую деталь, даже стоя за спиной мамы. Она слегка ниже меня, если ее рост около 1,67м., то мой где-то 1,72м. Так что позади я могла увидеть многое, даже дверь возле которой можно сказать впритык стояла моя мать. Обычный кусок железа серого цвета, недавно покрашенный, это я поняла благодаря токсичному запаху краски. Он был резким, впивающимся в легкие и голову, этот аромат острый с некой спиртовой кислотой. Вдыхая его, мы стояли примерно шесть минут. Затем мама положила свою сухую ладонь на дверную ручку такого же серебристого цвета, и взяла меня за руку. Потянув на себя дверь, она с осторожностью открыла вход в клетку.
Почему, ты ее не остановила? Может, хочешь избавиться от нас? — отчаянно прозвучал голос в моей черепной коробке.
— Может, — дала ответ самой себе.
Вслед за ней я входила в лабиринт, таящий в себе блуждание потерянных душ. Входя в психдиспансер, мое тело покрылось дрожью от нижних конечностей до самых шейных позвонков. Суставы колен и шею слегка свело, а в кончиках пальцев ощущались легкие судороги. Я не знала, что именно чувствовала мама, но ей точно с трудом давался каждый последующий шаг к регистратуре. В этом мрачном холе стоял могильный холод, что мне приходилось сжимать пальцы ног в своих кедах. На полу лежала ледяная бордовая плитка, а стены серо-голубого цвета так и навевали ощущение пасмурной дождливой погоды. На не очень высоком потолке, который слегка кривоват была всего лишь белая побелка не вызывающая вовсе никаких мыслей или чувств. Может в этом и есть суть — в ее пустоте. Как только мама подошла к женщине сидящей на деревянном стуле с мягкой спинкой и зеленым узором на нем, он стоял за пасмурной стенкой с прозрачной ширмой и окном отверстием. Сотрудница, которую всегда замечают первой, переступая порог данного учреждения, была одета в белый халат, нет, он уже походил на грязно-серый. Он был слегка мал на ее пышное тело, но больше всего в ней пугал ее макияж. На морщинистом лице были накрашены ярко-голубые тени и достаточно яркие розовые румяна. Таким же цветом были накрашены пухлые губы. Пока мама разговаривала с ней, я села на жесткую лавочку цветом осеней грязи. Она была очень твердая, что в сравнении с ней земля кажется мягким облаком. Я размышляла о том, что могло бы происходить в этот же день, если бы отец был жив. Вдыхая запах гнили вперемешку с вонью человеческих испражнений, я закрываю глаза — ухожу в себя, меняя реальность на альтернативу исходящего итога.