На следующий день, сразу после завтрака в обществе любимого мужчины, отправившегося на совет Дивана, одетая в шикарное атласное мятного цвета платье с прямым рукавом и золотым кафтаном из органзы с крупным рисунком, Санавбер пошла в гарем для того, чтобы объявить Дилашуб Султан Высочайшую волю Селима о том, что она ссылается во Дворец Плача, но проходя по, залитому яркими солнечными лучами, которые отражались в золоте её кафтана и в шикарных золотисто-каштановых волосах, рассыпаясь на бесчисленное множество разноцветных огоньков, мраморному коридору мимо ташлыка, Султанша увидела хорошенькую русоволосую худощавую девчушку, нёсшую в руках, большую стопку постельного белья, которая для ней оказалась непосильно тяжёлой и загораживающей обзор, из-за чего она внезапно споткнулась о что-то и упала со всем тем, что несла под ядовитый смех других Хатун с гневными упрёками Калф.
Наблюдая за всем этим, Санавбер мысленно призналась себе в том, что ей до глубины души стало жаль девчушку. Она даже печально вздохнула и, царственно войдя в ташлык, что заставило наложниц, мгновенно встать со своих мест и выстроится в почтительном поклоне в ряд, уверенно подошла к той самой девочке и, остановившись напротив неё, с интересом осмотрела с головы до ног, от чего та чувствовала себя крайне не уютно.
--Как тебя зовут, Хатун? Сколько тебе лет и давно, ли ты здесь в гареме нашего достопочтенного Повелителя?—доброжелательно ей улыбаясь, любезно принялась интересоваться у неё Баш Хасеки.
От проявленного к ней внимания со стороны Баш Хасеки, девушка залилась румянки ещё большего смущения и не в силах решиться на то, чтобы поднять на неё глаза, робко выдохнула ответ:
--Меня зовут Иргиз, госпожа. Мне 14 лет. В гареме я живу где-то с месяц. Меня привезли сюда из Боснии.
Внимательно слушая краткий рассказ девушки о себе, Санавбер прониклась к ней ещё большей душевностью, из-за чего понимающе вздохнула и, найдя своим пристальным бирюзовым взглядом кизляра-агу, изящным знаком приманила его к себе и, терпеливо дождавшись момента, когда он подошёл и почтительно ей поклонился, громко объявила:
--Отныне, Иргиз Хатун находится у меня в услужении, а именно в главных покоях и под моим личным покровительством!
Обрадованный столь мудрым, не говоря уже о том, что милосердным решением юной и прекрасной госпожи, Гюль-ага вместе со своей подопечной почтительно поклонились ей и заворожённо проследили за тем, как Баш Хасеки с царственной грацией отошла от них и покинула ташлык, провожаемая противоречивыми взглядами Хатун и гаремных служителей. Одни наложницы, люто ненавидели Султаншу из-за того, что теперь для них закрыт «золотой путь», так как в трепетном сердце молоденько голубоглазого светловолосого красавчика Султана есть место лишь одной женщине—его Баш Хасеки Санавбер. Другие, же, наоборот искренне восхищались её добросердечностью и справедливым правлением в гареме.
9 глава
А тем временем, Санавбер уже, наконец, пришла в просторные покои к Дилашуб Султан, которая царственно восседала на парчовой тахте, одетая в блестящее синее платье, погружённая в мрачные мысли об ужасном ночном проступке Султанзаде Джихангира, повлёкший его в ссылку в Девичью башню, из которых её вырвала Баш Хасеки. Она с наигранным почтением поклонилась и, чувствуя себя победительницей, восторженно произнесла:
--Всё госпожа! Больше Вы не сможете причинить вред моему мужу с детьми!
Вот только Султанша не разделяла радости Баш Хасеки. Наоборот, она, хотя и оказалась глубоко потрясена её словами, но, внезапно вспомнив о том, кем является по праву рождения, поспешила поставить нахалку на место повелительным жестом с гневным криком:
--Да, кто ты такая, чтобы разговаривать со мной в столь неуважительном тоне, нахалка?! Давно плетей не получала?!
Санавбер достойно выдержала эту яростную тираду, при этом ни один мускул не дрогнул на её красивом лице, из-за чего она, сохраняя невозмутимость, всё с той, же наигранной доброжелательностью спокойно произнесла:
--Ну, я то, в отличии от вас чиста перед Повелителем, как утренняя роса. Вы, же, наоборот, совершили в отношении него такие грехи, за которые полагается лишь одно наказание—сто ударов плетьми или забрасывание камнями на площади. Только наш Властелин оказался настолько милостивым, что заменил казнь, предначертанную Вам самим главным кадием на ссылку во Дворец Плача.