Санавбер знала это, из-за чего тяжело вздохнула и ответила:
--Я всего лишь исхожу из моей собственной наблюдательности за людьми.
Конечно, этого было очень мало для того, чтобы вынести обвинительный вердикт. Молодые люди знали это, из-за чего пришли к самому разумному решению—наблюдать.
Проводив прекрасную юную Баш Хасеки понимающим взглядом, Аслан тяжело вздохнул и решил, самолично поговорить с Ибрагимом-агой, для чего и пришёл к нему в коморку с очень серьёзным, не говоря уже о том, что обличительным выражением в красивых голубых глазах.
--Ты, что такое творишь, Ибрагим?! Совсем стыд потерял! Как ты смеешь направлять свои наклонности на нашего Властелина?! Он неприкасаемый! Найди себе другой объект, а о Повелителе забудь!—с порога, обрушился на хранителя покоев молодой Паша, еле сдерживая себя от бурного порыва, схватить его за грудки и вытрясти всю дурь из темноволосой головы, что вызвало в Ибрагиме огромное недоумение. Он даже растерялся, не понимая одного, откуда лучшему другу венценосной четы известно о его не традиционных наклонностях.
«Санавбер Султан»--молниеносно пронеслось в голове юного грека, из-за чего его выразительные карие глаза налились яростью, а душа наполнилась жгучей ненавистью к юной Баш Хасеки, что ни укрылось от внимания Аслана.
--Только попробуй причинить вред Их Султанским Величествам, будешь иметь дело со мной!—пригрозил он собеседнику, смерив его взглядом искреннего презрения, а затем, отойдя в сторону, сложил мускулистые руки на груди и испытывающе продолжил смотреть на парня, который печально вздохнул и, ничего не скрывая, поделился душевными излияниями, смутно надеясь на взаимопонимание:
--А ты думаешь это так легко не думать о нашем мужественном красавце Повелителе, находясь, буквально у него за стенкой?! Стоит ему что-то сказать или приказать своим приятным тихим голосом, так у меня в душе всё трепетать начинает!
Вот только он просчитался. Вместо взаимопонимания, Аслан выставил его на смех, что ввело Ибрагима в ступор. Он даже смутился и, оскорблённо отведя глаза, обижено надул губы. Казалось, ещё немного и он вот- вот пустит скупую мужскую слезу, но она никак не проняла Аслана, твёрдо стоявшего на своём мнении.
--Я тебя предупредил!—грозно заключил он и, развернувшись, уверенной важной походкой покинул коморку, провожаемый взглядом, полным глубокой мрачной задумчивости.
А тем временем, Санавбер прошла в гарем в тот самый момент, когда Лалезар вместе с помощницами принимала и внимательно осматривала новеньких девушек, среди которых была очень полная. Но привлекательная блондинка, которой с виду было лет тридцать, хотя на самом деле двадцать два года, что вызвало недоумение у Баш Хасеки, заставив её с царственной грацией подойти к главной калфе и с нескрываемым недоумением спросить, периодически посматривая на, склонившуюся в почтительном поклоне, Хатун:
--Что делает в гареме Властелина эта… снегурочка? Кто она такая и откуда родом?
Лалезар поняла лёгкое смятение добросердечной Султанши и, почтительно поклонившись, любезно объяснила:
--Это Елмаз Хатун, венгерка, присланная сюда в качестве подарка Повелителю от ещё одной Его тётушки по имени Зарифе, которая приедет в Топкапы на следующей неделе, пока. Же мне приказано поселить Елмаз на этаже для фавориток.
Глубоко потрясённая искренностью хазнедар о существовании ещё одной тётушки Султана и о том, какой подарочек та сделала ему, Санавбер всю передёрнуло от отвращения, из-за чего она иронично фыркнув, заключила, что было сравнимо с измождённым вздохом:
--Видимо, Зарифе Султан совсем не знает об эстетических предпочтениях Повелителя, раз прислала ему в гарем это…—продолжила свой путь, сопровождаемая верной Иргиз Хатун, но провожаемая взглядом, глубокого смущения Елмаз, ощущающей себя неловко от враждебного настроя Баш Хасеки в отношении неё, что заставило Хатун тяжело вздохнуть.
Вот только Лалезар Калфа не обратила внимание на скованность Хатун и позволила девушкам разойтись по своим местам, что те и сделали, занявшись своими обычными повседневными обязанностями. Сама, же она ушла на кухню.
Войдя, наконец, в свои просторные покои, Санавбер не могла больше себя сдерживать и принялась звонко смеяться, чем до глубины души потрясла Иргиз Хатун, не говоря уже о, робко мнущемся чуть в стороне, Гюле-аге, которого, вскоре заметила, полностью успокоившаяся Баш Хасеки, устремившая на него свой пристальный взор, благодаря чему, тот почтительно поклонился, ощущая лёгкую растерянность.