--Тебе что-нибудь известно о Зарифе Султан, Гюль-ага? Каких нам бед предстоит ждать от неё?—принялась настороженно расспрашивать кизляра-агу юная Баш Хасеки, пристально смотря на него.
Евнух разделял её чувства с опасениями, ведь из-за Дилашуб Султан с сынком султанская чета столько всего пережила, не говоря уже о том, даже сама Османская Империя стояла на краю апокалипсиса. Он понимающе вздохнул и рассказал всё без утайки:
-- Можете быть спокойны, Султаным. Зарифе Султан, как и её дети: Зульфия Султан с Султанзаде Мехметом—очень хорошие добросердечные люди и ни в каких, коварных интригах, не замечены.
Вот только Санавбер решила не терять бдительности, а оставаться постоянно настороже, ведь мало, ли, что придёт в голову новым гостям. Пока, же, она тяжело вздохнула и, взяв серебряный кубок с подноса, который молчаливо держала в руках, стоявшая в почтительном поклоне, Иргиз Хатун, отпила из него настойку из успокоительных трав, приготовленный специально по просьбе Иргиз, и погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, не обращая внимания на яркие золотые солнечные лучи, заливающие просторные покои.
14 глава
Немного позже, когда молодой Султан, закончив, на сегодня, все дела в совете Дивана, вернулся в свои просторные покои для того, чтобы немного отдохнуть за прочтением интересной книги, что могло помочь ему, забыть обо всём на свете, к нему мягко и бесшумно пришла юная Баш Хасеки, красивое лицо которой сияло ласковой улыбкой. Девушка почтительно поклонилась избраннику и очень нежно позвала, от чего он, внутренне весь затрепетал:
--Селим!
Он мгновенно оторвался от книги и, заворожённо смотря на любимую голубыми, как море на мелководье, глазами, доброжелательно ей улыбнулся, что позволило девушке подойти к нему и вложить свои руки в его мужественные сильные руки, в связи с чем, Селим притянул любимую ближе к себе и, усадив на мускулистые колени, с огромной нежностью обнял за изящный стройный стан, ласково погладил по бархатистым щекам свободной рукой, добровольно утопая в бирюзовой бездне проницательных глаз с густыми шелковистыми золотисто-каштановыми ресницами.
--Рассказывай, что случилось, раз это не даёт тебе покоя, душа моя!—проявляя искреннюю заботу с вниманием о благополучии её трепетной души, попросил Селим.
Девушка печально вздохнула и, немного потеребив золотую органзу шикарного мятного атласного платья, обратилась к возлюбленному с вразумительной просьбой:
--Селим, прошу тебя, ради благополучия твоей чести, отдали от себя Ибрагима-агу! Пусть служит где-нибудь в самом дальнем дворце, а на его место верни Аслана Пашу! Пойми, я просто не нахожу себе покоя от осознавания того, что рядом с тобой находится хранитель с нетрадиционной сексуальной ориентацией, способный сделать с тобой всё, что взбредёт ему в голову.
Между возлюбленными воцарилось мрачное молчание, во время которого Селим оказался потрясён до глубины души осведомлённостью милой Санавбер о наклонностях Ибрагима-аги, о которых он уже сам знал, чем и был смущён, но искренне благодарен любимой об искренней заботе о его благополучии вместе со спокойствием, но сдержано вздохнув, словно заворожённый, плавно и медленно дотянулся до её сладких, как спелая земляника, алых, манящих к головокружительным наслаждениям, губ своими мягкими тёплыми губами, но перед тем, как воссоединиться с ней в долгом, очень жарком поцелуе, поделился душевным откровением, что напоминало скорее исповедь:
--Я уже итак распознал, кем на самом деле является мой хранитель покоев, Санавбер. Прошлой ночью он сам выдал себя тем, что пытался склонить меня к близости с ним.
От услышанного признания, юную девушку, аж всю передёрнуло от, испытываемого ею, отвращения, из-за чего она с беспощадным неистовством сама принялась целовать возлюбленного, крайне бережно обнимая его за мужественную шею изящными руками и не подозревая о том, что весь их душевный разговор слышит по ту сторону тяжёлой дубовой двери Ибрагим-ага.
Его переполняла жгучая ревность, мысленно признаваясь себе в том, что, везде сующая свой красивый вздёрнутый носик, Баш Хасеки, начала уже действовать ему на нервы. Он искренне хотел убрать её со своего пути, но как это сделать, не мог придумать, из-за чего обречённо вздохнул, продолжая, молчаливо стоять на своём посту и ответственно выполнять обязанности хранителя главных покоев.