Немного вдали от них лежал Ибрагим-ага. Он был мёртв из-за того, что его голова оказалась разбита в фарш. Из неё текла вязкая алая кровь. Карие глаза плотно закрыты.
«Но где, же, наш Повелитель?»--одновременно пронеслось в головах у, внимательно осматривающихся по сторонам, мужчин.
Вскоре, они нашли его, лежащим на одной из мраморных плит без чувств, бледным и не подающим никаких признаков к жизни, что заставило Аслана Пашу, мгновенно подойти к нему и, убедившись в том, что его дражайший венценосный друг жив, принялся приводить его в чувства, пока младшие аги под присмотром кизляра-аги уложили покойного бывшего хранителя главных покоев в носилки и унесли прочь из хамама.
--Где я?—слабым голосом, чуть слышно спросил у верного друга Селим, через силу разомкнув свои, ещё затуманенные, голубые глаза и взглянув на него с немой мольбой о том, чтобы он дал ему воды.
Аслан понял Повелителя и, зачерпнув в серебряную миску холодной воды из медного крана, дал её выпить, постепенно приходящему в себя, другу, после чего, ничего не скрывая, ответил:
--Вы всё ещё в хамаме, Повелитель.—и, предотвращая все остальные вопросы, с печальным вздохом доложил.—Вот только Ибрагим-ага мёртв. Младшие аги унесли его.
Воцарилось скорбное молчание, во время которого Селим тяжело вздохнул и, с помощью верного Аслана сев на плите, погрузился в глубокую мрачную задумчивость.
15 глава
Чуть позже, когда в просторных главных покоях юная Баш Хасеки сидела на парчовой софе, задумчиво смотря на, танцующий в мраморном камине огонь, створки тяжёлых дубовых дверей бесшумно открылись, и в покои вернулся её горячо любимый муж. Вот только вид у него был измождённый, а в ясных голубых глазах отчётливо прочитывалось непреодолимое желание о том, чтобы скорее лечь в постель и забыться восстанавливающим сном. О заседании Дивана не могло быть и речи. Не то физическое с душевным состояние у молодого человека.
Его возвращение, мгновенно вывело юную девушку из глубокой задумчивости, заставив встревоженно спросить:
--Селим, что с тобой?
- парень ничего не ответил возлюбленной. Вместо этого, он, наконец, дошёл до своей широкой и скрытой от постороннего глаза газовым и парчовым балдахином, постели на ватных ногах и лёг. Причиной его мрачного молчания было, как можно скорее забыть о всём том ужасе, что ему пришлось пережить сейчас в хамаме, но чуткую Санавбер провести было невозможно. Она поняла, что с её любимым случилось что-то ужасное, иначе он ни выглядел бы таким измученным. Неужели мерзавец Ибрагим всё-таки надругался над ним, а потом попытался убить? Если так, то Санавбер сама его убьёт при первой возможности. Пока, же она сдержано вздохнула и, мягко подойдя к султанскому ложу, где уже почти дремал её возлюбленный, осторожно села на его край и с огромной нежностью принялась смотреть на избранника, при этом её красивое лицо озаряла ласковая улыбка.
--Ибрагим уже мёртв, Санавбер! Мне пришлось убить его в мерах самозащиты, когда он напал на меня в хамаме.—случайно угадав мысли любимой, печально вздыхая, поделился с ней Селим, снова открыв голубые глаза и измождённо смотря на неё, мысленно умоляя, больше не возвращаться к этому, невыносимо тяжёлому для него разговору.
Девушка поняла возлюбленного и, вздохнув с огромным облегчением, прижалась к нему, что позволило юноше крепко обнять и добровольно утонуть в её ласковой бирюзовой бездне.
В эту самую минуту, узнавший о, случившемся в хамаме, весьма пикантном происшествии, Султанзаде Осман не смог найти себе места от, переполнявшего его всего, беспокойства за душевное благополучие горячо любимого дяди, в связи с чем, пришёл к нему в главные покои в тот самый момент, когда венценосная пара душевно разговаривала друг с другом, удобно сидя на широком султанском ложе. Селим продолжал лежать из-за того, что, так меньше голова кружилась и болела, что было вызвано сильным ударом канделябра, который ему нанёс два часа тому назад, ныне покойный и брошенный в Босфор, Ибрагим-ага.