В эту самую минуту, бесшумно открылись тяжёлые деревянные лакированные створки двери, и в просторные, выполненные в сиреневых тонах, покои робко вошла, одетая в шёлковое, обшитое гипюром, розовое платье, Эвруз Хатун. Она грациозно подошла к Султанше и, почтительно ей поклонившись, доброжелательно доложила:
--Госпожа, меня прислала к вам в услужение Санавбер Султан, в качестве гостеприимного жеста.
Дилашуб не ожидала от Баш Хасеки подобного, хотя он и пришёлся ей по душе, из-за чего она одобрительно кивнула, знаком указав на то, что Хатун может спокойно приступать к своим обязанностям.
Девушка почтительно поклонилась и занялась своими делами, довольная тем, что первый шаг к началу шпионажа сделан, из-за чего она вздохнула с огромным облегчением. Осталось только, всеми силами сохранять осторожность с осмотрительностью, не говоря уже о том, чтобы войти в доверие к Султанше, а это у юной Эвруз не составит особого труда.
Внимательно проследив за действиями, присланной Санавбер, служанки, Дилашуб поняла, что девушка очень способная, ответственная, не говоря уже о том, что очень красивая, скромная и толковая, а это означает, что главная Хасеки нынешнего Султана хорошо разбирается в людях. Это придаёт ей уважения. Надо поладить с ней для того. Чтобы усыпить бдительность, что поможет Дилашуб как можно ближе подобраться к соблазнительному, возмужавшему телу, её красавца племянника, обещающее ей массу порочного наслаждения.
С такими порочными мыслями Султанша царственно поднялась с тахты и, пылая смущением, вышла на мраморный балкон для того, чтобы хоть немного остудить, не на шутку разыгравшееся воображение, из-за чего горячее сердце красивой молодой женщины учащённо забилось в пышной груди. Она даже судорожно вздохнула и на мгновение закрыла светлые глаза для того, чтобы, хоть немного успокоить порочные мысли.
Так незаметно наступил вечер, окрасивший всё вокруг в тёмные: синий, голубой, зелёный и фиолетовый оттенки, а во всех помещениях величественного дворца Топкапы рабы зажгли в факелах с канделябрами ночные огни, озарившие всё лёгким медным мерцанием.
В то время, как все дворцовые обитатели завершали свои повседневные дела и садились ужинать, прекрасная юная Санавбер Султан, одетая в шикарное бледно-голубое атласное, обшитое блестящим гипюром, платье с преобладанием серебристого газа, прогуливалась в гордом одиночестве по мраморному коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей уберечь любимого мужа от развратных посягательств Дилашуб Султан, из-за чего совсем не заметила того, что за ней идёт Султанзаде Джихангир. Она поняла это лишь тогда, когда он решительно схватил её за изящные плечи и, не говоря ни единого слова, прижал к холодной мраморной стене и со словами:
--Вот ты и попалась, Санавбер Хатун! Теперь ты моя пленница!—вознамерился впиться в её, манящие к головокружительным наслаждениям, алые, как ягоды спелой земляники, губы, но наткнулся на преграду в виде её открытой ладони.
--Даже и не мечтай об этом, Султанзаде! Меня позволено целовать, обнимать и ласкать лишь одному мужчине—моему горячо любимому мужу Султану Селиму хану!—остужая порочный пыл парня, отрезвляюще произнесла Баш Хасеки, чувствуя то, как ей в бедро упирается его возбуждённая и затвердевшая плоть. Парень хотел её, и это сводило его с ума. Вот только девушка даже и не собиралась ему потворствовать, за что и получила от него звонкую пощёчину, эхом отозвавшуюся у неё в ушах.
--Ошибаешься! Ты всего лишь жалкая рабыня, живущая в гареме для того, чтобы ублажать плотские утехи мужской половины правящей Династии, так что хватит строить из себя недотрогу, лучше заткнись, и, раздвинув свои стройные красивые ноги, позволь мне глубоко ввести в тебя моего жеребца!—угрожающе прошипел ей над ухом юноша, обдав её своим горячим дыханием, что заставило её замереть от негодование, чем он и воспользовался, до боли сдавив ей соски, надеясь тем-самым лишить её бдительности, но просчитался, так как, в эту самую минуту получил от неё резкий внезапный удар в пах, что заставило парня мгновенно согнуться пополам с гневным восклицанием:
--Ах, ты мерзкая шлюшка! Я тебе ещё это припомню!
Только его слова оказались сравнимыми, лишь с гласом, вопиющего в пустыне, одинокого путника, так как юная Баш Хасеки уже вернулась в главные покои.