--Что-то случилось, Ибрагим-ага?
Юноша тяжело вздохнул и откровенно заговорил:
--Я, конечно, хорошо понимаю то, как Вам дорога Санавбер Султан, только она совершила нападение на представителя Династии, а за это полагается суровое наказание, вплоть до смертной казни, Повелитель.
От услышанных, вполне справедливых слов хранителя покоев, Селим почувствовал себя так скверно, словно его ошпарили крутым кипятком, из-за чего бросив на слугу уничтожающий взгляд и непреклонно заключил:
--Об этом не может быть и речи, Ибрагим! Санавбер защищала мою честь! Я скорее сам яд выпью, чем казню её!—тем-самым давая слуге, понять о том, что разговор на этом закончен.
Ибрагим-ага понял Властелина и, почтительно откланявшись ему, с его молчаливого позволения, ушёл, погружённый в глубокую задумчивость о том, как ему заминать весь, возникший между Султаншами, конфликт.
Селим, наконец-то, остался совершенно один, стоять на мраморном балконе, озаряемый лёгким медным мерцанием от, горящих в золотых канделябрах, свечей, и смотреть на вечерний Босфор, по которому лениво проходили парусники, освещаемые лунным блеском. Мысли молодого Правителя занимали слова хранителя Ибрагима, настаивающего на том, чтобы Санавбер понесла справедливое наказание за покушение на жизнь Дилашуб Султан, как того требовал закон предков.
Вот только в трепетной душе мужчины всё кипело и противилось из-за этого. Конечно, он мог бы на месяц сослать её во Дворец Слёз, но тогда жизнь для него потеряет интерес, да и тётя Дилашуб, распознав свою безнаказанность, окончательно начнёт властвовать над ним. Такого Селим не хотел допустить, из-за чего решил оставить всё так, как есть сейчас, ничего не меняя, благодаря чему вздохнул с облегчением и вернулся в свои покои для того, чтобы лечь спать.
А тем временем, к его глубокому удивлению, Санавбер больше не спала, хотя её и мучила невыносимая слабость, но ощущение того, что хрупкую душу возлюбленного что-то гложит, заставило девушку преодолеть себя и, прижавшись к мужественной груди любимого, заботливо спросить:
--Что тебя мучает, любимый, раз ты так сильно переживаешь?
Из груди Селима вырвался измученный вздох. Он на мгновение закрыл ясные голубые глаза, думая над тем, как ему более деликатно сообщить возлюбленной о теме душевного разговора с хранителем покоев, но, видя прикованный к нему пристальный бирюзовый взгляд жены, наконец, решился и пламенно произнёс:
--по закону моих предков, мне полагается казнить тебя за то, что ты покусилась на жизнь члена династии, Санавбер. Вот только я не могу пойти на это из-за того, что люблю больше жизни. Скорее, я сам выпью яд, либо отрублю себе руки, чем отдам приказ о твоей казни.
Между супругами воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Селим печально вздохнул и ласково погладил возлюбленную по бархатистым щекам и нежным, как розовые лепестки, манящим к жарким поцелуям, алым губам. Он даже, словно загипнотизированный, задержал на них пристальный взгляд, из-за чего она всё поняла и, тяжело вздохнув, инстинктивно прижалась к его мускулистой груди.
--Не издевайся над собой, Селим! Лучше люби меня так, как ты можешь!—вожделенно выдохнула юная девушка и, не говоря больше ни единого слова, страстно принялась целовать его в тёплые мягкие губы, плавно увлекая на, закрытую парчовым покрывалом, широкую постель.
Той же ночью, когда возлюбленные супруги, утомлённые, вспыхнувшей между ними, головокружительной страстью, крепко спали, с огромной нежностью обнимая друг друга, Селиму снился момент из прошлого:
«В нём он был ещё тринадцатилетним подростком и после очередной ссоры с братом Баязедом, возбуждённый до предела, прогуливался по дворцовому саду, пытаясь успокоиться. Парень, погружённый в мрачные мысли, шёл по розовой аллее, не обращая внимания на яркие лучи осеннего, заходящего за линию горизонта, солнца, пока ни увидел тётю Дилашуб. Лишь она одна всегда была добра и любезна, в отличии от его, вечно занятых дворцовыми интригами и собой, родителей.
На красивом лице юноши появилась доброжелательная улыбка, с которой он и подошёл к, увлечённо нюхающей розы, тёте. Она заметила его и, оторвавшись от своего приятного занятия, приветливо улыбнулась своему самому любимому племяннику.
--Селим, мой солнечный Шехзаде!—произнесла прекрасная тридцатилетняя темноволосая Султанша, ласково гладя юношу по бархатистым щекам, что всегда нравилось ему.