Только в этот раз, Дилашуб выглядела какой-то уж, особенно доброжелательной, что показалось парню странным, он не придал никакого значения до тех пор, пока ни оказался вместе с ней в самой глуши дворцового сада обнажённым и, лежащим на шёлковой траве в глубокой растерянности, вернее сказать в ошалелом душевном состоянии, что нельзя было сказать о, сидящей на нём, тёте Дилашуб, которая с победной улыбкой ритмично двигалась в беспощадном акте безумной страсти, крепко удерживая его руки на своей упругой пышной груди и постанывая от удовольствия, при этом её светлые глаза были плотно закрыты.
--Что вы наделали, тётя! Что я вам сделал, раз вы такое сотворили со мной!—ошарашенно воскликнул юноша, потрясённый всем происходящим здесь. Он даже инстинктивно попытался вырваться, как, в эту самую минуту получил от Султанши несколько звонких пощёчин и услышал её властные слова:
--Никуда ты не уйдёшь отсюда, щенок, пока я сама не отпущу тебя, так что заткнись и лежи смирно!
Затем склонилась к его сладким, как дикий мёд, пухлым губам и пламенно поцеловала, тем-самым, не позволяя ему опомниться.»
5 глава
Это привело к тому, что Селим с диким криком:
--А-а-а-а!!!!!!—проснулся, тяжело дыша и пылая от смущения вместе со стыдом и моральным унижением, а из ясных голубых глаз текли горькие слёзы, не говоря уже о том, что в мужественной груди, учащённо билось сердце. Когда, же, он немного отдышался и, собравшись с мыслями, вышел на балкон для того, чтобы немного охладиться. Вот только воспоминания о том злополучном вечере, когда он лишился невинности, нахлынули на него, словно прибрежная волна на пляж.
«Тогда, сентябрьским вечером 1550 года после, пережитого насилия, жертвой которого он стал, юный Шехзаде всё в том же ошалелом состоянии мчался по, залитому лёгким медным мерцанием от, горящего в чугунных факелах, пламени, мраморному коридору, весь пылая смущением и никого не замечая, пока ни встретился с, о чём-то между собой тихо обсуждающими, Михримах и Мехметом, из-за чего они мгновенно перестали беседовать.
--Селим, ради Аллаха, что с тобой случилось, раз ты так ужасно выглядишь?—встревоженно попыталась выяснить у него, одетая в парчовое платье грязного розового цвета, видя синяки с царапинами на лице среднего брата, не говоря уже о его потухшем взгляде, полным слёз, который он всячески отводил.
--Со мной всё нормально!—нервно пробубнил светловолосый Шехзаде, не желая никого, ввязывать в свои личные проблемы.
Только старшие брат с сестрой не поверили ему, уже успев распознать о том, что Баязед здесь совершенно не причём, так как тот вернулся с прогулки по саду, пару часов тому назад спокойным и без следов драки. Тогда почему Селим выглядит столь жалко. Неужели…
Михримах с Мехметом ужаснулись от тех мыслей, что пришли им обоим в голову, одновременно, из-за чего, не терпя никаких возражений с отговорками брата, повели его на осмотр к дворцовому лекарю в лазарет, где и выяснилось, что над юным Шехзаде свершили жестокое надругательство. Он замкнулся в себе, окончательно.»
--И что ты предпринял в выяснении отношений с Дилашуб Султан, когда немного оправился от, перенесённого стресса, дорогой?—понимающе вздохнув, участливо поинтересовалась Санавбер, мягко и бесшумно выйдя к возлюбленному на балкон. Ей не стоило ничего говорить. Она, итак, всё чувствовала, что происходит в его истерзанной, душе. Он плавно обернулся к ней, совершенно не ожидая того, что она встанет с постели после перенесённого ушиба головы и выйдет к нему. Между ними воцарилось долгое мрачное молчание, во время которого супруги обнялись и пылко поцеловались.
Утром, после того, как Селим отправился на ежедневное собрание государственного совета, одетая в атласное сиреневое, обшитое золотым гипюром, платье с газовыми золотыми рукавами, Санавбер пришла в коморку к Ибрагиму-аге для того, чтобы серьёзно поговорить с ним и выяснить истинную причину того, почему ему всеми силами хочеться отправить её в Босфор. Она была настроена очень решительно, не говоря уже о том, что воинственно.
Вальяжно сидящий на парчовой тахте зелёного цвета, хранитель покоев заметил этот настрой прекрасной Баш Хасеки, из-за чего сдержано вздохнул и, встав, почтительно ей поклонился.