Между молодыми людьми возникла драка, во время которой, они бурно выясняли отношения. Понимая, что Повелитель злится на него из-за симпатии к Хасеки, хранитель покоев признался ему в том, что между ним и Санавбер Султан нет ничего, кроме уважения друг к другу.
--Султанша чиста и безвинна перед Вами! В её сердце только Вы!-завершил откровение Мустафа-ага, что было похоже на крик, при этом, отбиваясь от беспощадных ударов своего Властелина, уже начавшего, уставать и постепенно успокаиваться.
--Уходи с глаз моих, Мустафа!-отрешённо приказал он хранителю.
Мустафа-ага всё понял, и, поднявшись с холодного каменного пола, почтительно откланялся Государю, приведением в чувства которого уже активно занималась Михримах Султан, вразумительно, но при этом очень осторожно, убеждая его, поверить откровенным признаниям Санавбер с Мустафой-агой и не идти на поводу коварных интриг Разие с её верной собачонкой Сафие Хатун.
--Даже, если ты и казнишь Санавбер, как это сделал тридцать лет тому назад со своей Анной Болейн британский король Генрих 8, прислушавшись клеветы злобных завистников, ты не сможешь себе этого простить и в конце-концов покончишь с собой! Ведь Вы живы лишь, пока любите друг друга! Вы воздух, счастье и смысл жизни друг друга!
При этом, брат и сестра сидели на каменном полу, заботливо обнимая друг друга и не обращая внимания на проливной дождь с грозой.
Ближе к вечеру, сидя на холодном каменном полу в темнице, глубоко погружённая в мрачные мысли, Санавбер смирилась со своей печальной участью османской Анны Болейн. Она больше не кричала и не плакала, умоляя стражников, позвать к ней Повелителя. Вместо этого, юная Хасеки морально отрешилась от всего внешнего мира, ожидая часа своей казни, либо милосердного помилования.
В эту самую минуту, открылась дверь, и в камеру вошёл главный муфтий столицы Османской Империи, сопровождаемый Михримах Султан. Он почтительно поклонился Хасеки Падишаха и доложил о том, что пришёл к ней по распоряжению самого Султана для того, чтобы исповедать Султаншу перед казнью, которая назначена на завтра. Девушка всё поняла, и, с царственным достоинством тяжело вздохнула, и, получив благословения, принялась исповедоваться.
-- Тогда передайте Государю, что я никогда не предавала его! Он единственный мужчина, живущий в моём сердце с душой! О других и речи быть не может! Я верна моему Султану сердцем, душой и телом! Если я лгу, то, пусть я мгновенно превращусь в прах!-откровенно и ничего не скрывая от священнослужителя, заключила юная Султанша, почтительно поцеловав ему руку, из чего главный муфтий прочитал над госпожой благословляющую молитву, и, получив от неё все ответы на, интересующие его вопросы, отправился в главные покои для того, чтобы рассказать обо всём Падишаху.
Санавбер снова осталась совершенно одна. Только спать ей совсем не хотелось, хотя она и была измучена: морально, физически и духовно. Она решила провести свою последнюю ночь в молитве и покаянии.
Внимательно выслушав откровения главного муфтия столицы об исповеди Султанши, Селим, хотя и до сих пор сомневался в невиновности возлюбленной, из-за чего решил сам, лично, душевно побеседовать с ней.
Для этого, он, незамедлительно, пошёл к ней в темницу. Какого, же, его удивление, застав супругу ни в горестных стенаниях, либо в апатии. А погружённую в молитву о благополучии династии и особенно в долголетии со здравием любимого Султана. При этом, юная Хасеки стояла на коленях, как полагается добросовестной истинной мусульманке.
Видя это, Селим не посмел нарушить молитву. Вместо этого, он терпеливо дождался её окончания и только после этого, важно вошёл в скудную темницу, приказав стражникам, не беспокоить его с госпожой и держаться в нескольких метрах от камеры. Те всё поняли, оставив султанскую чету наедине друг с другом.
Что касается прекрасной юной Султанши, она уже смирилась с тем, что больше никогда не увидит и ни прижмётся к мужественной груди своего венценосного возлюбленного, не говоря уже о том, чтобы услышать его приятный тихий, волнующий её нежную душу, бархатистый голос. Вот только она услышала его, из-за чего, внутренне затрепетала от, испытываемого ею, волнения.
--Сколько можно упорствовать, Санавбер? Признайся уже, наконец, в своём грехе! Обещаю, тогда я приложу все усилия для того, чтобы ты встретила смерть быстро и без мучений!-вразумительно попросил жену молодой Султан, почти бесстрастным голосом, при этом, вся его хрупкая душа обливалась кровью, а в ясных красивых бирюзовых глазах блестели горькие слёзы от, испытываемой им, невыносимой боли.
Только Санавбер даже и не собиралась внимать его советам с отчаянными мольбами. Вместо этого, она грациозно поднялась с холодного пола и всмотрелась в ласковую бирюзовую бездну печальных глаз любимого и произнесла, взывая к его совести: