Ближе к вечеру, мучимая угрызениями совести и беспокойством о душевном состоянии единственного брата, одетая в тёмное, почти чёрное шикарное платье, Разие Султан подошла к главным покоям и уже собралась было в них войти, как, к своему глубокому удивлению, услышала, доносящийся из них, весёлый звонкий смех, принадлежащий молодой венценосной чете. Они выяснили все разногласия, и, хорошо отдохнув, сидели на, разбросанных по полу, мягких подушках с разноцветными наволочками и, выполненными из парчи, бархата и шёлка, ели из хрустальной вазы клубнику со сливками с рук друг друга, что напоминало лёгкое дурачество и воркование влюблённых птенчиков, кем Селим с Санавбер и являлись.
--Разве Санавбер ни казнили этим утром?-потрясённо спросила она у хранителя главных покоев Мустафы-аги. Тот, испытывая к Султанше искреннее презрение за то, что по её вине Хасеки едва ни лишилась жизни, а он доверия венценосного друга, притворно поклонился.
--Нет! Повелитель ещё вчера разобрался в вашем коварстве, Султанша, и отменил казнь!-с нескрываемой иронией в голосе ответил он, что вызвало в Разие гнев. Она даже вся вспыхнула.
--Да, как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?! Я представительница султанской династии великих османов, а ты всего лишь презренный раб! Никто!-возмутилась она, за что и поплатилась.
Мустафа-ага не стал этого терпеть, и, решительно заключив Султаншу в крепкие объятия, припал к её алым губам и жадно принялся целовать их, не обращая внимания на отчаянные попытки Султанши, вырваться. Когда, же, ей это всё-таки удалось, она влепила ему звонкую пощёчину и убежала прочь, вся, пылая смущением и яростью.
А тем временем, в своих покоях, у понимающей, что теперь Хасеки, непременно ей отомстит за всё, Сафие Хатун внезапно начались схватки. Она даже позвала на помощь. Вот только вместо, всегда поддерживающей и защищающей её, Разие, к ней в покои пришла Михримах, сопровождаемая Лалезар Калфой с двумя помощницами, решившими, сурово наказать Хатун за все, совершённые ею, грехи против султанской четы.
--Сделайте всё так, как мы решили!-распорядилась Луноликая госпожа, и, бросив беглый брезгливый взгляд на, уже лежащую в постели, наложницу, громкие крики которой оглушали и раздавались по всему гарему. Её роды проходили на столько тяжело и долго, что на протяжении всего длительного времени, Сафие несколько раз теряла сознание и даже совсем не заметила, как произвела на свет своего здорового шехзаде, которого у неё забрали по приказу Михримах и вынесли из дворца. Саму, же, девушку, рабыни привели в благопристойный вид и принялись ждать момента пробуждения.
Оно наступило ближе к полудню. Открыв глаза и дождавшись прояснения в голове и во взоре, Сафие растерянно осмотрелась по сторонам, ничего не понимая.
--Что с моим ребёнком? Где он?-хриплым, едва слышимым голосом спросила у, подошедшей к её постели, Лалезар Калфы Сафие.
Только вместо ответа, она получила мрачное молчание. В ясных глазах Хатун заблестели слёзы от, проносящихся хаотично в её голове, скорбных догадок.
--Почему вы молчите?-начиная, терять терпение, прорыдала Сафие, пристально смотря на всех, при этом, сердце в её груди учащённо билось.
В эту самую минуту, к ней в покои царственно вошла, одетая в парчовое платье персикового цвета с золотыми шёлковыми вставками, Санавбер Султан. Она небрежно взглянула на виновницу всех своих бед, и, сдержано вздохнув, холодно произнесла:
--За всё в жизни надо платить, Сафие! Вот ты и расплатилась жизнью своего шехзаде. Жаль! Бедный малыш! Он умер так, и не узнав о том, какая подлая интриганка у него мать.
Затем царственно развернувшись, покинула покои рыдающей недосултанши, искренне сожалея её малышу, которому суждено жить в приёмной бедной семье.
А тем временем, закончив решения всех государственных вопросов с визирями и важными сановниками в зале для заседания Дивана, Селим, находясь в личных покоях, тоже развлекался, но по-своему.
Он, царственно восседая на парчовом покрывале широкого ложа, залитый яркими лучами осеннего сентябрьского солнца, еле сдерживал ироничный смех, внимательно выслушивая жалобы Разие на вчерашнее приставание хранителя главных покоев и просьбы наказать его сурово.
Только Селим даже и не собирался вмешиваться в их дела. Вместо этого, он сдержано вздохнул, и, через силу усмирив, подступивший к нему взрыв смеха, решил:
--Разие, я не собираюсь ничего предпринимать. Это ваши с ним личные дела. Разбирайтесь в них сами.