--Санавбер!
Девушка мгновенно оживилась и прижалась к мужественной груди любимого мужчины со вздохом искреннего облегчения, почувствовав то, с какой нежностью он обнимает её за изящные плечи и стройный гибкий стан сильными руками.
--Ты даже не представляешь себе, что сейчас сделал, Селим! Ты своим выздоровлением вернул нас обоих к жизни!-сияя от искреннего счастья, радостно произнесла юная Султанша и с жаром принялась целоваться с возлюбленным., что спровоцировало у них взрыв головокружительной страсти, во время которого молодые супруги решительно и безжалостно снимали друг с друга одежду, продолжая, неистово целоваться, ласкаться, пока ни воссоединились в трепетном акте их огромной головокружительно любви, при этом просторные главные покои постепенно заполнились их сладострастными громкими стонами.
Вот только не долго продлилось их счастье, ведь, в эту самую минуту, в дверь главных покоев постучали. Это пришёл хранитель покоев для того, чтобы сообщить султанской чете о том, что скоро на площади соберутся все воинские подразделения для получения ежемесячного жалования и пятничного приветствия.
--Не беспокойся, душа моя! Я отлично со всем справлюсь и постараюсь, вернуться к тебе как можно скорее!-заверила мужа юная Баш Хасеки, и, вновь пылко поцеловавшись с ним, осторожно выбралась из постели, затем подобрала с пола своё роскошное платье и ушла в хамам, провожаемая благословляющим взглядом любимого мужа.
Мустафа-ага не обманул Баш Хасеки. На дворцовой площади этим зимним солнечным морозным днём, действительно собрались воины со своим начальством, не говоря уже о простых горожанах, пришедших, поприветствовать Султана и за одно убедиться в том, что с ним всё хорошо, ведь в народе ходят разные слухи. Люди до сих пор шептались между собой, строя разные предположения, пока ни услышали громкий голос глашатого, объявление которого их ещё больше поразил:
--Внимание! Санавбер Султан Хазрет Лери!
Открылись створки тяжёлых дубовых дверей, и на площадь в сопровождении стражи с Мустафой-агой вышла, одетая в церемониальное облачение, прекрасная юная Баш Хасеки. Она, хотя и нервничала немного, ведь не известно, какой реакции ей следует ожидать от народа на её обращение к ним. Собравшись наконец, с мыслями, и, чувствуя на себе моральную поддержку верного друга Мустафы-аги, она, знаком обратила на себя всеобщее внимание и заговорила уверенным, как ей казалось, громким голосом, тем-самым, взывая их всех к взаимопониманию с моральной поддержкой:
--Мне хорошо известно ваше беспокойство и непонимание того, что вместо Нашего Повелителя к вам вышла я, Его Баш Хасеки! Можете быть спокойны! Государь жив, правда он перенёс небольшую простуду и три дня пролежал в постели в горячке, но сегодня утром, ему стало намного лучше! Ещё день-два, и он встанет на ноги! Прошу, вас, наберитесь терпения! Нам с Повелителем, хотелось бы заручится и чувствовать вашу моральную поддержку с взаимопониманием!
Затем она подала грациозный величественный знак агам для того, чтобы они приступили к раздаче жалования воинам, а сама царственно села на султанский серебряный трон, внимательно следя за выполнением своего распоряжения. Народ, конечно, между собой ещё потрясённо пошептался над её словами, но постепенно пришёл к пониманию и затих окончательно, приступив к трапезе церемониального плова, что позволило юной Баш Хасеки вздохнуть с огромным облегчением и обмолвиться парой фраз с Мустафой-агой.
Ставшие свидетельницами всей этой церемонии из «башни справедливости», Султанши были глубоко потрясены смелостью Баш Хасеки. Ведь далеко ни каждая Султанша решится выйти к народу и уж тем-более, призвать его к благоразумию с послушанием, а Санавбер это удалось успешно.
--Если бы ни ваши коварные интриги, сейчас бы с народом беседовал Селим, а не его отважная Баш Хасеки!-с нескрываемым презрением произнесла, обращаясь к двум старшим сёстрам Бахарназ Султан, из-за чего они все переглянулись, при этом в глазах Михримах с Разие пылал праведный гнев друг к другу. Им уже было не до, творившихся на площади, событий.
--Разие, как ты могла вытащить нашего брата в метель на крышу в одной пижаме! Я, же, просила тебя дождаться утра, а потом всем полюбовно поговорить во время совместного завтрака! Это он по твоей милости простыл и три дня провалялся в горячке!-не в силах больше молчать, снова принялась отчитывать среднюю сестру в её проступке, одетая в светлое платье, Михримах.