--Интересно было бы узнать о том, чем я, вдруг разозлил тебя до такой степени, что ты решила меня убить?-потрясённо, но по-прежнему ничего не понимая, с горькой усмешкой спросил младшую сестру Селим. Он продолжал лежать на холодном каменном полу, испытывая невыносимую боль в голове. При этом, Султанша выглядела не менее растерянной, чем её венценосный брат. Она даже попыталась оправдаться перед ним, прекрасно понимая, что между ними возникла комичная ситуация.
--Прости! Было темно, да и откуда мне было знать о том, что это пришёл именно ты. Я думала о том, что это возможно опять Нурбану пришла надо мной поиздеваться, вот и решила проучить её.
Слушая её объяснения, молодой Падишах не знал того, что ему делать: смеяться, устроить ей выговор или, наоборот, успокоить. Вместо всего этого, он, лишь тяжело вздохнул, и, с горькой иронией заключив:
--Не хотел бы я оказаться на месте твоего злейшего врага.-наконец, поднялся с пола, совершенно забыв о том, для чего он прибыл в Старый дворец.
Разие смутилась ещё больше от столь искренних слов брата, и, скромно, ему улыбнувшись, повторила свои извинения, что выглядело, по истине, очаровательно. Селим не смог устоять перед ней, и отправив её в Топкапы, пошёл в покои к Нурбану для того, чтобы, серьёзно с ней разобраться.
Одетая в парчовое платье горчичного цвета с преобладанием в нём золотого шёлка и органзы, Нурбану совсем не ждала мужа. Она царственно сидела на софе и, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, вышивала, не обращая внимания на лёгкое мерцание пламени свечей в медных канделябрах.
В эту самую минуту, к ней в покои пришёл её дражайший супруг, весь пылая гневом. Казалось, ещё немного, и он испепелит Султаншу света своим яростным бирюзовым взглядом. Она только успела слегка привстать и отложить вышивание, как её любимый, грубо схватил её за тонкую шею.
--Да, как ты посмела поднять руку на моих, ещё не рождённых, Шехзаде, находящихся в утробе их матери!? Ты, что возомнила себя Господом Богом, Нурбану?!-грозно взревел на супругу молодой Падишах. Она судорожно сглотнула, и, чувствуя, что ей становится нечем дышать, отчаянно пропищала:
--Селим, ты меня задушишь! Пощади! Да, я сделала это, но из огромной любви к тебе и для того, чтобы у нашего Мурада не было соперников!
При этом из её красивых изумрудных глаз брызнули слёзы. Она уже успела смириться с тем, что сейчас ей придёт конец, как в эту самую минуту, к её глубокому удивлению, ощутила на губах страстный, вернее беспощадный поцелуй венценосного мужа, во время которого, он разорвал на ней одежду, и, повалив на софу, грубо и без предварительных ласк, овладел ею, а затем, выместив на Баш Хасеки весь свой гнев, встал и привёл себя в порядок.
--Ты останешься здесь, в Старом дворце на целый год, Нурбану!-властно и, не терпя никаких возражений, приказал ей молодой Султан, после чего, не говоря ни единого слова, ушёл.
Баш Хасеки осталась совершенно одна, лежать на софе, голая и морально раздавленная. из её ясных глаз, ручьём текли горькие слёзы. Только она сама была виновата в том, что её возлюбленный венценосный муж, так жестоко поступил с ней. Ведь жгучая ревность, чувства собственницы и жажда власти, ослепили молодую Султаншу, превратив её в безжалостного монстра, уничтожающего из-за амбиций, всё и всех на своём пути, подобно вулканической лаве или перакластическому облаку, стекающему из жерла по склону.
Теперь, же, ей ничего другого не осталось, кроме как, пожинать плоды своей ненависти и страдать от одиночества, забытая и презираемая, собственным мужем.
21 глава: "Наконуне мощной бури"
Топкапы.
Три недели спустя.
За это время, прекрасная юная Хасеки Санавбер полностью поправилась и уже начала выходить гулять в сад, в чём её сопровождал горячо, трепетно и нежно любимый муж Султан Селим, в свободное от государственных дел время. Они душевно беседовали друг с другом о жизни, любви, политике и, конечно, о будущих детях. Им было очень хорошо и спокойно вдвоём.
Так и в личной жизни Разие Султан, произошли перемены к лучшему. Она вышла замуж за Синана Пашу и уехала вместе с ним в Амасию.
Гарем остался без управления, что очень сильно тревожило четырнадцатилетнюю Санавбер, о чём она и завела душевную беседу с возлюбленным мужем, в один из вечеров, когда они ужинали, удобно сидя на мягких подушках, разбросанных по полу, в медном мерцании свечей в золотых канделябрах.