Он сделал паузу, давая ей понять невозвратность выбора.
– Поможешь им справиться – твой собственный грех будет отмерян и, быть может, прощён. Потерпишь неудачу… – Голос Эона стал тише, но от этого лишь страшнее. – Тогда ты вернёшься сюда. И наказание за их падение ляжет на тебя вдвойне. Ты примешь на себя не только свой груз, но и их. Навсегда.
В его словах не было милосердия. Был холодный расчёт и странная, извращённая логика: бороться с чужим злом, прячась в его же тени.
– Выбора у тебя нет, – закончил Эон, и это прозвучало как скрежет замка, запирающего её судьбу. – Но у тебя есть согласие. Кивни.
Ида заставила сгусток своей воли, своё сжатое «я», дрогнуть в знак покорности. Это было едва уловимое движение в неподвижном мире белизны, но Эон увидел.
– Хорошо, – произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. – Начнём с первого. Он близок к концу, но его грех ещё жив. Ты узнаешь его по вкусу отчаяния… и по запаху старой крови.
Пространство вокруг начало вихриться, белизна закрутилась в воронку, утягивая её сознание в новую, бездонную глубину. Последнее, что она услышала, был голос Хранителя, уже отдалённый, но чёткий:
– Не забывай, Ида. Ты не ангел-хранитель. Ты – искупление. Или наказание.
Чревоугодие
(от лица Иды)
Пронзающий, как лезвие, луч света резко вырвал моё сознание из небытия. Я обрела способность видеть – но это было странное, призрачное зрение, лишённое власти. Я могла видеть, дышать, чувствовать, но моё тело – это тело было мне неподвластно, словно броня, скованная чужим движением.
Первое, что очаровало, обволакивая, атаковало моё восприятие – был аромат. Невероятный, многослойный, ликующий аромат: пряный, вкрадчивый шафран и перец, золотистый, хрустящий запах жареной корочки, приторно-сладкое дыхание карамели, сочная, бьющая через край свежесть фруктов и овощей, зелёный, пьянящий шлейф трав… Это был целый мир, пляшущий на грани обоняния.
Но в следующее же мгновение меня, словно ударом раскалённого железа в живот, поразил зверский, всесокрушающий голод. Это была не простая потребность тела. Это было живое, вязкое, удушающее чудовище – чувство ненасытной, пульсирующей бездны в самой глубине того, что я теперь ощущала. Дыра в самой душе, которую, как ни пытайся, не заполнить и не утолить. Отчаяние сковало меня ледяными пальцами.
Что это? Чьи руки?
Моё внимание, вынужденное и осторожное, упало на руки тела, в котором я заточена. Крупные, сильные, тяжелые мужские руки. Грубоватые пальцы, привыкшие к работе, кое-где отмеченные призрачно-белыми шрамами, как карта забытых битв. Этот мужчина, невозмутимый и сосредоточенный, заканчивал готовить ещё одно из своих, теперь как я знала, изысканных, безупречных блюд. Для кого?
Этот мужчина, юноша с сосредоточенным взглядом и тихим трепетом в пальцах, закончил своё творение — «Терновник страсти под лиловым небом». Блюдо представляло собой прихотливую, хрупкую конструкцию: ажурный шар из хрустящих нитей, внутри которого таилась тёмно-рубиновая, влажная сердцевина, возлежащая на облаке лилового пюре.
С идеальной, холодной точностью он посыпал композицию последней щепоткой фиолетового перца, взял тарелку и, сглатив предательскую дрожь в кончиках пальцев, вынес её из кухни.
Тихий гул голосов, смеха и звон бокалов встретил его в зале. Пространство было погружено в мягкий, тёплый свет, а в высоких окнах уже висела луна — тонкий, холодный серп, режущий бархат ночного неба, словно насмешливое эхо того самого лезвия света, что пробудило меня. Он пронёс блюдо мимо столиков, где сидели хорошо одетые гости, их тени плясали на стенах, а внимание на миг прилипало к шедевру в его руках. Но его шаг был направлен чётко.
Он подошёл к столику в глубине зала. Там сидела пожилая пара — мужчина с седыми висками в дорогом пиджаке и женщина с мягким, уставшим лицом. И между ними — она. Молодая девушка с волосами цвета осеннего пламени, собранными в небрежный, но совершенный узел. Она была красива той острой, отчуждённой красотой, что кажется холодной даже при свете свечей.
Пара оживилась, их лица озарились предвкушением. Они принялись есть, обмениваясь тихими, одобрительными репликами, погружаясь в вкус. Но девушка… Она сидела совершенно неподвижно. Её взгляд был устремлен куда-то в пространство за окном, на тот самый серп луны. Она не притронулась к прибору. Её изящные руки лежали на коленях. Она не отвергала блюдо — она его игнорировала с таким абсолютным, леденящим безразличием, что казалось, будто на её стуле — лишь пустота в форме человека.