Наш общий голод, тот зверский вакуум внутри, не взвыл на этот раз. Он схлопнулся, превратившись в тяжёлый, свинцовый шар на дне существа. Мужчина — Ян? Да, теперь я знала это имя — застыл на мгновение, наблюдая эту сцену. Ни тени обиды или разочарования не дрогнуло на его лице. Лишь глубокое, знакомое до тошноты опустошение, которое я почувствовала, как собственное.
Затем он плавно развернулся и отошёл от стола. Не к кухне. Он остановился в проёме двери, отделявшей светлый зал от сумрака служебных помещений. Прислонился к косяку, скрестив на груди те самые ловкие, гибкие руки. Его взгляд, напряжённый и пристальный, был направлен не в зал, не на гостей. Он смотрел сквозь стены, сквозь время, словно ожидая в этом молчаливом ожидании чего-то. Он ждал. А луна за окном плыла в чёрной воде неба, острая и безразличная.
«Какой уютный ресторан», — пронеслось во мне. Искреннее, почти детское изумление заставило на миг отступить ледяной ужас.
Зал был полон. Огромное количество интеллигентных, прекрасно одетых людей, чьи лица светились в мягком свете не от снобизма, а от истинного, тёплого радушия. От них веяло таким довольством, таким сытым покоем, что это ощущение, густое и сладкое, как мёд, окутало меня. И на один сокрушительный миг — тот зверский аппетит, разрывавший моё сознание в клочья, притих. Затаился, оглушённый этой волной человеческого счастья.
Со всех сторон меня обволакивал, манил, дразнил соблазнительный спектр ароматов. Шоколадно-винный шлейф соуса, дымная вуаль идеально прожаренного мяса, пьянящая гордость дорогих трюфелей. Будь моё тело со мной, я бы, кажется, заплакала от желания вкусить хотя бы крошечный кусочек каждого из этих совершенств. От этого гения, чьи руки я теперь украдкой делила.
Но чем дольше я наблюдала за этой идиллической картиной, тем сильнее нарастало чувство… омерзения. Оно подкрадывалось исподволь, как запах гнили, пробивающийся сквозь духи.
Все присутствующие гости в зале жадно, с каким-то методичным, почти ритуальным упоением поедали поданные им кушанья. Их изящные движения вилками и ножами были безупречны, улыбки — широки. Но я, лишённая тела и потому, быть может, обострённо чувствующая суть, видела не это.
Я видела, как их глаза, блестящие от удовольствия, на секунду замирали, становясь пустыми и жадными, когда лезвие ножа входило в плоть стейка. Я слышала, как под светской беседой прятался тихий, влажный звук пережёвывания — настойчивый, животный, бесконечный. Их радушие было не просто благодарностью. Оно было поглощением. Каждый кусок, каждый глоток вина они принимали не как дар, а как должное, как жертву, принесённую на алтарь их собственного благополучия. Их тепло было теплом сытых хищников, растянувшихся у огня.
И в центре этого пиршества стоял он — Ян. Прислонившись к дверному косяку, наблюдающий. Его неподвижная фигура была живым упрёком, чёрным штрихом на этой яркой картине. Он смотрел на них, этих уютно жующих людей, и в глубине его — нашей? — сущности тот усыплённый голод шевельнулся. Но теперь это была не ярость. Это было понимание. Он готовил не для того, чтобы их насытить. Он кормил дыру. Такую же ненасытную, как та, что сидела внутри него самого. Только их дыра была прикрыта шёлком, улыбками и деньгами.
Чем дольше это продолжалось, тем страшнее становилась картина.
Радушие испарилось, словно его и не было. Гости обезумели. В их глазах, секунду назад таких интеллигентных, вспыхнул ровный, тусклый огонь голода, лишённого всякого смысла. Изящные вилки и ножи превратились в примитивное оружие. Они бросались на последние куски, на чужие тарелки, на ближнего своего. Их движения утратили человеческую плавность, став резкими, угловатыми, хищными. А когда еда закончилась, началось нечто иное.
Тишину разорвал нечеловеческий визг. Не крик ужаса — а яростный, хриплый вопль атаки. И они кинулись друг на друга. Не в драке — в поедании. Костлявые пальцы впивались в предплечья, белые зубы вгрызались в щёки и плечи. Сочный хруст хрящей и влажный звук разрываемой плоти заглушили всё. С каждым мигом зал всё больше заполнялся ало-багровой кровью. Она пропитывала белоснежные скатерти, превращая их в мокрые, тяжёлые тряпки. Растекалась по полу тёмными, липкими лужами. Брызгала на стены и зеркала, слепя и искажая это кошмарное пиршество. Воздух стал густым и медным от её запаха.
Я содрогалась. Моя душа, заточённая в этой чужой оболочке, кричала от ужаса, не имея голоса. Я чувствовала каждое движение его мышц, каждый вздох его груди — и в них не было ни капли ужаса. Был восторг.