Ян стоял в той же уверенной позе, прислонившись к косяку. Его лицо, обычно сосредоточенное, теперь освещалось отблесками кровавого хаоса. На его губах играла тонкая, неспешная улыбка. Он не просто наблюдал. Он наслаждался. Каждым оторванным куском, каждым кровавым фонтаном. Это был конечный результат его кухни. И он был идеален.
«Что за отвратительное зрелище,» — просипела я мысленно, и это был слабый протест утопающего.
И он вздрогнул. Его наслаждённая улыбка на миг сползла с лица. Он резко оглянулся через плечо, в сумрак коридора за спиной. Его глаза, полные отражённого ада, метнулись по сторонам, выискивая источник. Никого. Лишь кровавый гул из зала. Он медленно вернул взгляд к бойне, и улыбка, ещё шире, ещё осознаннее, вернулась на его лицо. Решил, что это голос из толпы. Эхо безумия.
Но я уже не могла молчать. Ужас сменился леденящей, кристальной яростью.
«Слышь, урод! Я к тебе обращаюсь!» — мысль моя ударила в его сознание уже не шёпотом, а острой, колючей иглой. Я вложила в неё всю свою отвращённую мощь.
В зале творился настоящий хаос — грохот опрокидываемой мебели, рёв, хлюпанье. Его брови чуть дрогнули. Он провёл рукой по виску, будто отгоняя надоедливую муху, но взгляд его на мгновение потерял фокус. Он снова прислушался, но лишь к внешнему шуму. И снова погрузился в созерцание, отмахнувшись от внутреннего голоса как от помехи. Он не слышал слов. Но он уже почувствовал присутствие. Чужое. Незваное. Внутри себя.
А я, запертая в этой восхищённой плоти, смотрела на резню его глазами и знала: это только начало. Его пир только начался. И я была невольной свидетельницей за первым рядом.
И вдруг его взгляд, наш взгляд, выхватил её из кровавого вихря.
Она.
Та самая рыжеволосая девушка. Среди всеобщего хаоса, где всё превратилось в ревущее, дерущееся мясо, она сидела непоколебимо. Будто вокруг неё существовал невидимый, абсолютно тихий купол. Её стул стоял ровно, её платье оставалось безупречным, без единого кровавого пятна. И она смотрела. Прямо в глаза Яна. Её взгляд был ясным, острым и пустым — как поверхность озера в безветренную ночь, отражающая лишь холод звёзд.
Затем она встала. Медленно, с той же ледяной элегантностью, что и прежде. И пошла. Она шла сквозь толпу обезумевших существ, не ускоряя шага, не меняя траектории. Разъярённые тела налетали на неё, но, казалось, соскальзывали, отбрасывались невидимым полем. Она не отводила взгляда, не морщилась от брызг. Она проплыла через этот ад, как призрак сквозь стену, и остановилась в шаге от него.
Тишина её шагов была громче любого рёва.
Она посмотрела на его лицо, всё ещё искажённое наслаждением, и её тонкие губы чуть тронулись.
«Не вкусно.»
Фраза сорвалась с её губ спокойным, ровным, хладнокровным тоном. Ни осуждения, ни страха, ни даже интереса. Констатация факта. Окончательный, бесповоротный приговор.
И в душе Яна — в нашей душе — всё взорвалось.
Ярость. Бешеная, первобытная, от того, что его совершенство, его кровавый шедевр, осмелились оценить так презрительно.
Удивление. Ошеломляющее, леденящее, от её невозмутимости, от того, что она видела и осталась чиста.
Восторг. Тёмный, липкий, от этой новой, непостижимой сложности, от красоты её абсолютного безразличия.
И… азарт. Острый, как лезвие ножа. Ощущение новой игры. Нового вызова. Настоящего.
Этот вихрь чувств захлестнул его, затопив на миг даже удовольствие от зрелища. Его улыбка не исчезла. Она исказилась, стала опаснее, голоднее. Он смотрел на неё не как на гостя. Как на равного. Или как на добычу, достойную высочайших усилий.
А я, запертая в эпицентре этого урагана, поняла одну простую и ужасную вещь. Она была права. Это пиршество было отвратительным. И он знал это. И ему это нравилось. А теперь появилась она — и внезапно его ад показался ему недостаточно изысканным.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов