Выказываю желание разговора иного:
– Шифроваться ни к чему. Моя жена и без того понимает нас, а потому ты можешь разговаривать обыкновенно, – говорю я.
Луна – с печальной улыбкой – бросает на меня добрый взгляд.
– В вашем доме царит приятнейшее взаимопонимание… – подчёркивает Хозяин Монастыря.
То ли вопросом, то ли утверждением. И жаждет ответа, и смотрит по сторонам, выискивая, за что бы зацепиться, однако дела семейные я предпочитаю оставлять внутри семьи и потому швыряю несдержанное:
– Что заставило тебя проделать столь долгий путь?
– Что значит «долгий путь» для дружбы?
– Из-за настигших равнины дождей, – отмечаю я, дабы попрекнуть и дать понять: слежу и контролирую, – дорогу размыло. Думаю, добраться до нас было трудно.
– Главное, что только «было», – загадочно улыбается гость и с разрешения припадает на кресло в гостиной.
После него сажусь я.
– Дорогу и вправду размыло. – Ян сцепляет руки замком на подбородке, – Должно быть, сами Боги шалят.
Улыбаюсь и подзываю Луну – взглядом и протянутой рукой.
– Ты первый гость (нам было не до них) за всё время новой для нас, супружеской, жизни, – обращаюсь к Яну, – а потому прости меня и мою жену. Она, не желая вмешиваться в мужские дела, могла обидеть тебя своим невниманием.
Девушка садится на излюбленное место рядом со мной. Мягкий продавленный подлокотник. А я прихватываю рукой едва обнажившееся разрезом платья бедро. Ян впаивается в него взглядом: безобразно и пытливо. Подкашливаю и обращаю внимание на себя, однако в сообразительности Луны не ошибаюсь. Она, приняв равнодушное лицо, смотрит на гостя. Смотрит и молчит. Это выскабливает его и без того пустое сердце.
Обмениваемся формальностями и никчёмными новостями, перемусоливая одно и то же и одно и то же осыпая одинаковыми комментариями, услышанными/прочитанными из общих бесед и писем. Наш гость, вобрав всю свою силу, смотрит лишь на меня – дружелюбно и заинтересованно; но я наблюдаю дрожание расширенных зрачков, желающих лобызнуть пассию подле чужих рук.
– Луна, – обращаюсь к жене и, прикоснувшись к её бархатному лицу, прошу: – угостишь напитками?
Она, не подавая голоса, отвечает согласием и, разрезая щиколотками воздух, спрыгивает с кресла. Наспех целую женскую руку и заранее благодарю. Девушка одаривает меня очередным тёплым взглядом и покидает гостиную.
Оборачиваюсь на гостя и нахожу его за восхищённым созерцанием чужой жены: он и рад, и не рад воедино; лицо расслабленно – в почти что доброй улыбке, но осознание (не покидающее) недоступности и упущенного так и стегает.
– Ты прекрасно обращаешься с Луной, – говорит Ян. – Напрасно Ману волновалась.
– Хорошая женщина заслуживает хорошего обращения, – говорю я – посредственно и скоро; такие разговоры не прельстят, и я позволяю им случаться только потому, что девушка наших бесед пребывала однажды под его крышей.
В последующем молчании мы ожидаем возвращения Луны. Она подаёт напитки.
«Хорошая женщина заслуживает хорошего обращения», говорила одна моя знакомая и продолжала: «Плохая же заслуживает всё, чего не заслуживает, и даже больше». То было в её вкусе, такой она и запомнилась.
Ян принимает обласканный рыжим питьём стакан и, встряхнув его, смеётся. Ностальгия? Не удивлюсь, если при первой встрече они угощались аналогичным. Бутыль падает на узкий столик, Луна падает ко мне.
Ян угощается и говорит:
– А дело меня привело следующее. Возможно ты, Гелиос, упустил последнее из приглашений, я понимаю: брак, супружество, а спутница твоя, по взгляду видно, ненасытная и мужа вниманием пресыщающая….
Едва не срываюсь. Это в манере Яна и его обыкновенных бесед, но обыкновенные беседы не применимы в отношении Луны. Он всегда говорил о женщинах как о чём-то второстепенно идущем, посредственном, как о товаре с прилагаемой инструкцией и пристёгнутой биркой, и я никогда не нарушал его речей, однако сейчас готов приложить чёртову голову о чёртов стол.
Вместо того улыбаюсь.
– Недавно проходили торги, – продолжает Хозяин Монастыря. – Я, право, до последнего тешился мыслью, что ты прибудешь. Как и все разы до этого.