А пока она просто была рада тому, что он рядом. Ее сердце занято Стефаном, Дамоном, и даже Мэттом, несмотря на то что он ее бросил, так что ей не грозила опасность влюбиться в еще одного вампира, каким бы красивым он ни был, но она ценила Сейджа как друга и защитника.
Удивительно, насколько Елена теперь полагалась на Лакшми. Та сновала везде, как суслик, выполняла неприятные обязанности по дому, постепенно превращаясь в горничную леди Ульмы и источник информации об этом мире для Елены.
Официально леди Ульма все еще придерживалась постельного режима, поэтому Лакшми, которая в любое время дня или ночи могла отправлять ее письма, очень ей помогала. А еще Елена могла задавать ей вопросы, не боясь выглядеть чокнутой. Нужно ли им купить тарелки, или еду подают на лепешках, о которые потом вытирают жирные руки? (Тарелки и вилки вошли в моду совсем недавно.) Сколько нужно платить слугам? (Ни в одном другом имении не платили рабам, только одевали их в форму и давали один-два выходных в год.) Несмотря на очень юный возраст, Лакшми была честной и смелой. Елена полагала, что она станет правой рукой леди Ульмы, когда та окрепнет достаточно, чтобы вступить во владение имением.
24
Дорогой дневник!
Завтра вечером мы отправимся на наш первый прием — или даже настоящий фестиваль. Но у меня совсем не праздничное настроение, слишком сильно я скучаю по Стефану.
А еще я беспокоюсь о Мэтте. Он уехал, так разозлившись, что даже не оглянулся.
Он не понимал, почему я забочусь о Дамоне и в то же время люблю Стефана.
Елена положила ручку и тупо уставилась на дневник. Боль в сердце была вполне реальной, девушка могла бы сильно испугаться, не знай она причины этой боли. Она так скучала по Стефану, что почти не могла есть и спать. Мысли о нем были сродни фантомным болям в ампутированной руке.
Сегодня не помогал даже дневник. Она могла бы написать разве что о том прекрасном времени, когда была вместе со Стефаном. Как чудесно было знать, что, чтобы его увидеть, достаточно только повернуть голову, какое это было счастье. Оно исчезло, оставив тяжелые мысли, чувство вины и тревогу. Что с ним происходит именно сейчас, когда уже нельзя увидеть его, просто повернув голову? Его… пытают?
Боже, если бы…
Если бы я заставила его запереть все окна в его комнате в общежитии…
Если бы я с большим подозрением отнеслась к Дамону…
Если бы только в тот вечер я догадалась, что у него что-то на уме… Если только… Если только…
Мысли бились в голове в такт пульсу. Она судорожно всхлипывала, зажмурившись, сжимая кулаки.
Если я позволю себе поддаться этим чувствам — если они смогут разрушить меня — я стану просто точкой в пространстве. Я исчезну, а это лучше, чем жить без него.
Елена подняла глаза… и уставилась на свою голову, лежащую на дневнике, и задохнулась. Сначала она решила, что умерла. А потом, медленно придя в себя, поняла, что у нее снова получилось. Она вышла из тела.
На этот раз она даже не думала о выборе направления. Она летела так быстро, что не могла сказать, куда движется. Как будто ее куда-то тянули, как будто она была хвостом стремительно падающей кометы.
В какой-то момент она в ужасе поняла, что проходит сквозь предметы, а потом резко повернула — как кончик плети поворачивает за рукоятью — и влетела в камеру Стефана.
Она все еще плакала, когда упала в камеру, не зная, материально ли ее тело, и ни о чем не думая. Она успела только увидеть Стефана — он очень похудел, но улыбался во сне — и упала на него, все еще плача. Он проснулся.
— Да оставь ты меня в покое хоть па несколько минут! — После этого Стефан добавил несколько итальянских слов, которые Елене слышать еще не приходилось.
Она немедленно заплакала — так бурно, что не могла даже слышать и понимать ласковые слова. Они мучили его, используя ее образ. Это было слишком ужасно. Они заставили Стефана возненавидеть ее. Она ненавидела сама себя. Все в этом мире ненавидели ее…