Вопрос в том, что Стефан скажет насчет той ночи в мотеле с Дамоном?
Что скажет Стефан? А что тут можно сказать?
— Мне страшно, — услышала она и поняла, что сама это сказала.
— Не думай об этом, — посоветовал Дамон. — От таких мыслей будет только хуже.
Я солгала, подумала Елена. Ты не помнишь этого, иначе ты бы тоже солгал.
— Что бы ни случилось, я буду рядом с тобой, — мягко сказал Дамон, — я тебе это обещал.
Елена чувствовала его дыхание на своих волосах.
— А думать о ключе обещаешь?
«Да, но я сегодня ничего не ел».
Елена вздрогнула, затем потянулась к Дамону. На мгновение она почувствовала не просто мучительный голод, а острую боль, озадачившую ее. Прежде чем она смогла определить, где именно у него болит, боль ушла, и связь с Дамоном разорвалась.
«Дамон».
— Да?
«Не закрывайся от меня».
— Я не закрываюсь. Я сказал все, что мог. Ты знаешь, что я буду искать ключ.
«Спасибо тебе, — Елена решила попробовать еще раз. — Тебе нельзя голодать».
«С чего ты взяла, что я голодаю?» — мысленная связь с Дамоном вернулась, но он что-то скрывал, отвлекая ее внимание на голод. Елена чувствовала, как голод рвал его внутренности, как будто он был тигром или волком, ничего не евшим несколько дней — или недель.
Комната сделала вокруг нее оборот.
— Все… хорошо, — прошептала она, поражаясь тому, что Дамон способен стоять и обнимать ее, когда его внутренности терзает голод. — Что тебе нужно… бери…
Она почувствовала нежное прикосновение бритвенно-острых клыков к горлу и уступила ему.
Готовясь к приему у Серебряного Соловья и поискам первой половины двойного ключа для освобождения Стефана, Мередит читала распечатки скачанных из Интернета текстов, занимавшие половину ее рюкзака. Она пыталась рассказать Елене и остальным все, что узнала, но уверенности в том, что она не упустила какой-нибудь важной мелочи, информации, которая может сегодня вечером помочь им или привести к неудаче, не было. Найдут ли они способ спасти Стефана или вернутся домой с поражением, а он будет томиться в тюрьме?
Нет, подумала Мередит, стоя перед зеркалом и почти боясь взглянуть на экзотическую красавицу, в которую она превратилась. Мы не должны даже думать о возможности неудачи. Ради жизни Стефана мы должны добиться успеха. И не попасться.
27
По дороге на праздник Елена чувствовала себя уверенно, хотя у нее немного кружилась голова. Но когда они вчетвером прибыли к роскошному дому благородной леди Фазины на паланкинах: Дамон с Еленой, а Мередит с Бонни (врач запретил леди Ульме посещать праздники во время беременности), Елене стало страшно.
Это настоящий дворец, как в сказке, подумала она. Минареты и башни возвышались над ними — наверное, они были голубыми с позолотой, но солнечный свет красил их в лавандовый цвет. Они были даже бледнее неба. Кроме солнечных лучей, дорожку, по которой паланкины поднимались на холм, освещали фонари. Какое-то вещество, добавленное к газу, — или магия — поочередно меняло их цвет с золотого на красный, фиолетовый, синий, зеленый и серебряный. У Елены перехватило дыхание — она давно не видела в этом мире ничего, не отливающего багровым. Дамон взял с собой бутылку черномагического вина и уже был слегка навеселе, вряд ли случайно.
Когда паланкин остановился на вершине холма, Дамон и Елена вышли из него и проследовали в проход, закрытый от солнечного свела. Над ними висели фонари из тонкой бумаги — размером чуть больше паланкина, из которого они только что вылезли, — ярко освещенные, причудливой формы, они делали дворец приветливым и праздничным. В противном случае эта роскошь пугала бы.
Они шли мимо подсвеченных фонтанов с сюрпризами вроде волшебных лягушек, которые постоянно прыгали с кувшинки на кувшинку: шлеп, шлеп, шлеи, как звук дождя по крыше или огромной позолоченной змеи, извивавшейся среди деревьев и над головами гостей. Она то спускалась на землю, то залезала обратно на дерево.
Земля могла внезапно стать прозрачной, и под ней становились видны рыбы, акулы, угри, дельфины, а в тускло-синей глубине виднелся гигантский кит. Елена и Бонни поторопились как можно скорее пройти эту часть пути. Было ясно, что владелица поместья может позволить себе любую экстравагантность. Прежде всего — великолепную музыку, доносившуюся со всех сторон. Играл прекрасный (иногда, правда, странный) оркестр. Или один знаменитый музыкант, певший из позолоченной клетки, висевшей примерно в двадцати пята футах над землей.