– Ночью случился сонный паралич, потом друзья чуть не перегрызли друг другу глотки, а потом… потом я вообще осталась одна.
"Одна," – это слово пронеслось эхом в моей голове. Если бы я только могла сказать, что осталась наедине с галлюцинациями, которые издевательски насмехались надо мной голосом моего отца.
– Бедняжка, – тетя сочувственно погладила мое колено. – У самой раньше часто случались параличи. Это до жути страшно. – Грейс поежилась, словно почувствовав знакомое, ледяное прикосновение. – Как вспомню, так сразу в дрожь бросает.
Ее слова, как ни странно, немного успокоили меня. Все это время я думала, что я одна из нашей семейки видела этот кошмар и не могла пошевелиться. Да что с нами вообще не так-то?! То маньяки, то параличи, то еще какая-нибудь дичь.
– Ну… – Грейс явно пыталась сменить тему. – Надеюсь, личность, которая ждет нас в нашем доме, поднимет тебе настроение.
Я непонимающе посмотрела на родственницу.
– Кто? – тихо спросила я, чувствуя, как внутри нарастает какое-то странное, гнетущее беспокойство.
– Увидишь, – с загадочной усмешкой ответила она, и мы обе погрузились в молчание. Кто же это решил нас навестить? И действительно ли я обрадуюсь приезду этого человека? Мы уже подъезжали к дому, интрига и тревога всё больше нарастали, сплетаясь в тугой узел. На самом деле, мне совсем не хотелось гостей! Я рассчитывала на тихие посиделки с Грейс и Митч, чтобы обсудить все последние события, узнать, появились ли у маньяка новые жертвы, попытаться хоть что-то понять! А этот таинственный гость явно будет лишним, все только испортит!
– Приехали! – сообщила тетя, доставая связку ключей из кармана джинсовых штанов. Мы вышли из машины и направились к дому. Грейс, как всегда, оказалась быстрее, подбежала к двери и быстро защелкала ключами в замке. Замок поддался. Я вошла первой, ощутив резкий, ледяной сквозняк. Из гостиной выглянула Митч, ее лицо расплылось в удивлении.
– Так быстро? – спросила она, размахивая руками. – А у нас гости на пару недель!
Кузина кого-то окликнула, и в коридор вышла девушка лет девятнадцати. Я долго, пристально разглядывала ее сверху вниз, пытаясь уловить ускользающее чувство… и вдруг, словно удар током, меня пронзило! «Знакомые черты лица».
– Прости, – нахмурив брови, я чувствую, как неловкость сковывает мои движения, и вглядываюсь в лицо незнакомки. – Я что-то совсем не могу вспомнить. Мы знакомы?
– Не признала, что ли, «Тарантино»?
"Тарантино"… Мой любимый режиссер. Тот, кого я обожаю до сих пор. Единственный, кто так меня называл…
Сердце сделало кульбит.
– Хейзел! – кричу я, взрываясь от радости, и бросаюсь обнимать свою старую знакомую. – Боже мой, когда ты приехала?! Я ведь… я так рада тебя видеть!
– Вчера, – отвечает она, и ее широкая, искренняя улыбка, словно солнечный луч, прорезает сумрак моего смятения. – Услышала, что тут у вас произошло, и ты в больнице. Решила, что пора навестить родной город и вас.
– Ну и время ты выбрала, конечно, – нервно смеюсь в ответ, отстраняясь, чувствуя, как неровно бьется мое сердце. – Я тебя… целую вечность не видела! Ты… ты так изменилась!
Я с абсолютно искренним восхищением смотрю на Хейзел. Готова поклясться, что передо мной совсем другой человек. Она вытянулась, скинула лишний вес. Ее волосы, прежде пшеничного цвета, теперь сияют огненными, почти вызывающими прядями. Лицо заострилось, приобрело более зрелые, утонченные черты. Казалось, все эти годы над ней трудились лучшие скульпторы.
– Спасибо, – смущенно улыбается она в ответ на комплимент, и легкий румянец заливает ее щеки. – Ну, рассказывай, что тут у вас происходило все эти дни? Даллас только недавно оправился от первой "мясорубки", а у вас уже, я слышала, новый маньяк. – Хейзел с каким-то странным, смесью тревоги и интриги, посмотрела на меня.
– Думаю, девочки, – подходит к нам Грейс, ее голос звучит уставше, но с привычной ноткой заботы, – стоит обсудить это все за чашечкой чая.
– Ты как всегда права, – словно механически отчеканила я, ощущая, как спазмы напряжения сжимают грудь. – Без чая тут точно не обойтись. – я беру Хейзел за руку, и, почти таща ее за собой, как потерянную куклу, плетусь в кухню.
Наливаю нам обеим по полной чашке крепкого, густого черного чая. Добавляю побольше льда, чтобы его холод пробирал до костей, кладу пару ложек сахара, чтобы хоть заглушить его горечь и начинаю свой монолог. Истории о нападениях, о жутких, душу выворачивающих звонках, о том, как едва не погибли мои родные, о больнице – этой промозглой обители страха – и о том, какой ужас разыгрался одной из кошмарных ночей. Хейзел слушает, пытаясь объять необъятное, но это явно дается ей нелегко. И ее можно понять – любой бы на ее месте почувствовал, как мозг начинает плавиться под напором немыслимой правды.