Но когда рука потянулась к фотографии – той, где я, совсем крошечная, на руках у мамы, а папа держит мою крохотную, ещё неумелую ручку – я замерла. Нет. Этого я не посмею. Эта фотография излучала обманчивое тепло, иллюзию нормальной, любящей семьи, словно мы были детьми света, а не порождениями кромешного ада.
Сначала пришёл новый шквал рыданий, ещё более сильный, чем прежде. Слезы уже вырывались из меня, как фонтан, обжигающий, неконтролируемый. Я кричала, не словами, а каким-то нечеловеческим воем, полным боли, отчаяния и ярости.
– «Почему?!» –этот вопрос все еще рвался из моей груди, эхом отскакивая от стен чердака. – «Почему я?! Почему они?!»
Я кричала на них, на призраки родителей, на невидимых виновников моей искалеченной жизни. Кричала на себя, на ту наивную девочку с фотографии, которая так глупо верила в любовь.
А потом, посреди этого моря слез и криков, начался смех. Сначала тихий, потом всё громче и громче, перерастая в безумную истерику. Он вырывался из меня, злой, горький, который звучал как приговор. Я смеялась над собой, над своей ничтожностью, над тем, что я – продолжение этих чудовищ. Смеялась над абсурдностью всего происходящего, над тем, как легко реальность может оказаться самой страшной из сказок.
Слезы текли по лицу, но теперь они смешивались с этим диким, пугающим смехом. Я смеялась до боли в боку, до слез, которые уже не отпускали, до тех пор, пока тело не начало трястись от напряжения. Я смеялась, и где-то в глубине души я знала – этот смех не принесёт облегчения. Он был лишь очередным проявлением того, что начало пробуждаться во мне. Через какое-то время и слезы и смех начали стихать, образуя вокруг меня сплошную тишину.
За что мне это? Какое ужасное проклятие я навлекла на этот мир? Какими мотивами, какими мрачными побуждениями они руководствовались? Месть за давно забытые обиды? Извращенное, чудовищное развлечение? Или просто безумие, глубоко укоренившееся в их головах и сердцах, как раковая опухоль?
И всё же самое страшное – их гены. Проклятые, ядовитые семена, которые, я теперь чувствовала, давно проросли глубоко внутри меня. Я убила человека. Я не чувствовала раскаяния. Только пустоту, смешанную с каким-то ледяным, странным удовлетворением. Ужас сковал меня, его ледяные оковы сжимали сердце. Неужели я действительно такая же, как они?
– «Надеюсь, теперь ты не думаешь, что я – единственный злодей?»
Голос отца возник передо мной, словно тень, сотканная из густого мрака. Галлюцинации становились всё плотнее, пугающе реалистичными, их неотвратимость давила на меня. Вместо тихого шёпота в голове – теперь призрачные силуэты, почти осязаемые. Что дальше? Кошмары наяву?
– Постарайся исчезнуть, – слова с трудом прорвались сквозь липкий, удушающий страх, словно я тонула в густом, холодном болоте.
– Ты сама себя довела до этого, Аманда. Каждая таблетка – шаг в бездну. – Его голос, пропитанный ехидством, казалось, играл с моим отчаянием.
– Что? Они помогают. Это… это всего лишь побочный эффект, – отчаянно возразила я, молясь, чтобы эти слова убедили его. – Он пройдет!
Отец расхохотался, и этот звук резал слух, как осколки стекла, вонзаясь в мозг острыми, жгучими иглами. – Побочный эффект?! Аманда, открой глаза! Это чистейший яд для твоего разума, а не лекарство! Галлюциногены, превращающие реальность в чудовищный кошмар. Продолжишь – сойдёшь с ума. В лучшем случае.
– А в худшем? – спросила я, чувствуя, как дрожит голос.
– В худшем ты сама себе станешь палачом, – отец произнес эти слова с такой абсолютной уверенностью, что мне захотелось закричать от ужаса.
– Быть не может… – прошептала я, но тут же повысила голос, пытаясь убедить себя в обратном. – Мне их выписал врач! Они не могут всё ухудшить!
– Ами, – отец вздохнул, и в его голосе мелькнула странная, почти неузнаваемая нотка заботы. – Если хочешь спасти хоть что-то от себя, брось их.
Его слова ранили. В них была какая-то правда, болезненная и неудобная. Слушать галлюцинации – настоящее безумие. Но они хотя бы давали мне иллюзию контроля над этим разрушающимся миром. Ладно. Я попробую. Несколько дней без этих проклятых таблеток. Может, он прав. Может, это действительно поможет мне найти себя? Или хотя бы не потерять последние остатки рассудка.
Вдруг, громкий стук в дверь прозвучал, как выстрел, заставив меня вздрогнуть. Черт! Кто это? Митч и Грейс? Или кто-то ещё? Сердце заколотилось в груди. Я спустилась с чердака, опухшие глаза, красные от недавних слез, выдавали мое горе. Пошла открывать, чувствуя, как по спине бегут холодом мурашки страха. На пороге стояла Хейзел.