Глава 10
Билл Гиллеспи с детства превосходил сверстников и в росте, и в силе, поэтому мог заставлять слабаков играть по своим правилам и навязывать им свою волю, но, надо отдать ему должное, все же не превратился в негодяя, который задирает всех с ним несогласных. Однако лидерство не позволило ему воспитать в себе одно из важных житейских качеств — умение уступать, идти на компромисс. Он и сам признавал за собой такой недостаток, и временами это его тревожило.
Вот и сейчас, в ночь после ареста Сэма Вуда по подозрению в убийстве, он не мог заснуть, ворочался в постели и бил кулаками в подушки, словно они были в чем-то виноваты. Наконец Билл не выдержал и встал, сварил кофе. В сознании упорно прокручивалась сцена в его кабинете. Надо признать, еще никто не держался перед ним с таким достоинством, как Сэм Вуд. Гиллеспи, разумеется, победил, как всегда, но теперь его одолевали сомнения. Основным их источником являлась настойчивость Вирджила Тиббза в том, что Сэм Вуд невиновен. Конечно, Гиллеспи ясно дал понять детективу-негру, что не собирается с ним соглашаться, но как забыть, что тот постоянно оказывался прав?
Гиллеспи чуть ли не молил Бога послать основательную, надежную улику в поддержку его решения. Вообще-то Сэм Вуд ему нравился, хотя отличным полицейским он его не считал. Но что тут поделаешь, если этот человек оказался убийцей?
Правда, Сэм все напрочь отрицал, и его в этом поддерживал Вирджил Тиббз.
Гиллеспи снова улегся в постель и заснул. Но сон был беспокойным, как у человека с нечистой совестью. Утром, пробудившись с тяжелой головой, Билл отправился на службу, впервые жалея, что согласился на должность, которой он не соответствовал.
Едва переступив порог участка, он почувствовал висящее в воздухе напряжение. Пит встретил его с обычной почтительностью, но сейчас она показалась Гиллеспи особенно неискренней. Он уселся с деловым видом за стол и начал просматривать почту. Читал, не переставая думать о другом, постепенно приходя к решению еще раз проверить свои доводы относительно виновности Сэма, и если они теперь покажутся ему недостаточно основательными, то парня придется выпустить. Конечно, это в любом случае будет означать потерю лица, но все же на душе станет легче. Он восстановит справедливость.
От мыслей его отвлек шум в коридоре. Билл даже хотел пойти узнать, что там случилось, но вовремя вспомнил, что шефу не пристало заниматься подобными пустяками. Впрочем, скоро все выяснилось. В дверях возник Арнольд:
— Сэр, тут пришли к вам с жалобой. Впустить?
Гиллеспи вздохнул.
— Пусть заходят.
Через несколько секунд в кабинет вошли двое. Мужчина в рабочем комбинезоне. Очень тощий, лицо обветренное, покрытое тонкими морщинками. Вид он имел настороженный, как человек, привыкший никому не доверять. Очки в металлической оправе придавали его лицу строгость. Глядя на плотно сжатые губы посетителя, Гиллеспи подумал, что в пьяном виде этот тип наверняка звереет.
С ним была девушка, как показалось шефу, лет шестнадцати. Комбинация «легкий джемпер и юбка» как нельзя лучше подчеркивала соблазнительные округлости ее молодого тела. Она была полновата, и это придавало девушке еще больше сексуальности. Несомненно, ее главным козырем являлись груди. Стоячие, крупные, они выпирали из тесного джемпера и моментально привлекали внимание. «Этой сам Бог велел вляпаться в какую-нибудь историю, — подумал Гиллеспи. — Уверен, она уже вляпалась».
— Вы шеф Гиллеспи? — спросил тощий.
Стоило ему открыть рот, как стало ясно, что он невежда и хам.
— Да. С чем вы пришли?
— Я Парди, а это моя дочь Долорес.
Девушка лучезарно улыбнулась Гиллеспи, словно на что-то намекая.
— Она попала в переплет, шеф. Не знаю, что и делать. Вот, привел ее к вам.
— Что за переплет?
— Попалась, вот какое дело. — Тощий усмехнулся. — Ждет ребенка.
Гиллеспи нахмурился.
— Сколько тебе лет, Долорес?
— Шестнадцать, — радостно сообщила девушка.
Отец крепко сжал ей плечо.
— Тут у нас, понимаете, малость путаница. Когда мы еще жили на старом месте, Долорес много болела и пропустила в школе год, а может, и больше. И когда мы переехали сюда, то я решил сбавить ей годов, ну чтобы к ней не цеплялись. Сказал, что Долорес пятнадцать. А ей тогда стукнуло семнадцать, так что теперь, выходит, все восемнадцать.
— Шестнадцать и восемнадцать — это разные вещи, — пояснил Гиллеспи. — По законам штата, если девушке шестнадцать, то подобные дела считаются изнасилованием. Даже если все было по согласию. Но вашей, как вы сказали, восемнадцать, поэтому жаловаться она может лишь на саму себя.