— У меня и так проблем в достатке, а тебе, видать, их не терпится добрать.
— Из всех перечисленных огрехов я прошу прощения только за зеркало. Об остальном вообще впервые слышала! И какое дело к нарушению так называемых «пунктов» имеют мои выражения? Да ещё и про себя! Это я должна жаловаться на то, что в мою голову беспардонно лезут всякие восьминогие с присосками! Но я же молчу!
— В этой реальности иные закономерности. Сколько времени надобно, чтобы человеческое сознание с ними свыклось? А если к этому отнести твою нынешнюю сущность…? — он засыпал вопросами, и в то же время они казались риторическими с нескрываемым сарказмом.
— Никогда, — ответила после долгого молчания. — В нашем случае потребуется «никогда». И закончится оно лишь тогда, когда не станет и моего духа, — с твёрдой уверенностью посмотрела в бездонные глаза. — Ты больше не обманешь меня. Моё имя до сих пор принадлежит мне. Ты не отнял его. А потому меня зовут Александра, а не Проклятая.
По мере сказанного мною, лицо мужчины принимало холодную отстранённость. Однако я всем нутром ощущала, что Кристиан напряжён как никогда прежде. И теперь остаётся гадать, когда его терпение сорвётся с цепи напыщенного спокойствия.
— Допустим, — сухо полетело в ответ. — Принадлежность Имени — временная воля судьбы. И всё «прекрасное» будет сопутствовать тебе, пока я не верну своё Перо на место.
— Ошибаешься. — На меня испытующе уставились. — Молли предупредила, что перо вполне себе самостоятельно и если оно определилось с выбором нового владельца, то будет с ним до самого конца…
— Проклятая, не забывай: ты в шаге от казни.
— Казнь — не приговор! Ты всего-навсего ищейка, исполнительное лицо, но не принимающее окончательного решения!
На моё заявление лишь хищно оскалились, после чего исчезли с глаз.
— Эй! А как же освободить? Кто порядок в этом бедламе наводить будет, а?! — обратилась к пустоте.
Тишина. Могильная тишина. Вокруг мрак. В единственном канделябре ни одной свечи. Страшно…
Попробовав пошевелиться в пыльных путах, сковывающих тело, я лишь откатилась к треснутой витрине и напоролась на рассыпанные осколки аккурат лбом. Было безумно неприятно ощущать, как в кожу впиваются острые концы стекла, но я терпела, крепко стиснув зубы и лишь тихо поскуливая. Предприняла очередную попытку — покатилась в другую сторону, прямиком на остатки вываленной на пол пищи вековой давности, поросшие добрым, пушистым слоем плесени. Да, чтоб ты был здоров, Кристиан! И кто-то ещё о манерах да этикете распинался! Оно и видно! Вас бы двоих носом по этому размазать…
— Фу-у-у! — сморщилась в омерзении. — Ну и запашок! Фу! Какая мерзость! Небось специально выращивали… по доброй совести… От всей души!
Ещё некоторое время поплевалась в тошнотворный «пушок» на кафеле, после чего снова крутанулась в обратном направлении. На призрачное тело навалилась расслабляющая усталость… Я не спала с самого перехода сюда, а ведь уже прошла как минимум неделя… Глаза сами по себе слипались и я верно проваливалась в объятия заманчивого сна. По ту сторону меня радостно встретили сырость и тёмная пустота. Ничто не тревожило мысли, даже недавно проснувшиеся чувства боли с примесью безнадёжного бессилия. Однако безмятежный сон продлился недолго.
— Проклятый тюфяк, — кто-то усердно шлёпал по щекам мокрой, туго скрученной тряпкой. Какая липкая… С присосками?!
Резко распахиваю глаза и недоумённо встречаю отвратительную рожу Нара. Его пять щупалец копошатся с импровизированным коконом, пока сам слуга сопит, одаривая неизвестными проклятиями, явно адресованными моей скромной персоне. Покончив с моим освобождением, он выпрямился.
— Господин ждёт, — доложил осьминог и развернулся, чтобы уйти, но я его остановила, схватившись за бархатный рукав василькового фрака. На меня предупреждающе клацнули зубами.