Два ангела
— Стой, брат! – приятный, но какой–то надломленный голос нарушил ледяную тишину, – Неужели ты серьезно? Нам надо туда? Второй остановился, но не обернулся - все уже решено, давно решено, да без его на то воли. Но теперь это и его воля. Теперь он точно не отступится, как те, другие. Теперь он твердо знает кто он и зачем. Все изменилось для него в один момент и назад дороги нет - нет, и не будет … Да только вот этот… «Увязался, схватил за рукав, кричал, плакал, не мог ничего понять, отпустить… Да и свалился вместе со мной на стылую твердь, теряя сознание, перья, слезы. Только вот руку держал до последнего, пока не вцепились в нас степные ветры - привратники Неба и Земли. Разметало нас тогда по сторонам, ох и разметало. Насилу отыскал дурака, как миг в потоке времени. Лежал он замерзший в ворохе собственных перьев, до дна утонув в сухой колючей траве, с размазанными на щеках слезами, и прижимал мои перья к груди. Спал закоченевшим и каким–то обреченным сном. Как же я перепугался, Небо! Согреть! Срочно, быстро, надежно согреть! Спалить всю степь, но согреть! Дурак! Сопляк! Глупец! Но все–таки брат! Брат! Нельзя на него сердиться, нельзя… Эххх, да сам я глупец, самый последний из глупцов! Нельзя было прощаться, нельзя … И привязываться тоже было нельзя. Хоть и брат, хоть и любимый, самый лучший друг… Это первое негласное правило. Никогда не произносят его вслух Учителя. Потому что перечит сердцу и часто идет вразрез с Законом Любви. Но оно Первое, это правило, страшное и жестокое. Но справедливое. Ибо только оно ставит перед тобой выбор, который на самом деле и не выбор вовсе. Это черта, Рубикон Небесный. Найди в себе мужество переступить эту черту и станешь настоящим, смиренным, достойным Служения… Я думал, что стал. Но я ошибся. Обмануло меня собственное сердце, кругом обвело. Хотел повидаться с ним еще раз. А он сразу все понял, моментально, как только в глаза мне заглянул. И тут уж не отделаться было простыми отговорками, «мол просто зашел проведать, никуда не ухожу… просто обычный учебный… да нет же, дурень!...» А время–то и вышло, а может это было специально, как подзатыльник за слабость. Да и ушло все из–под ног. Самое больное, ошибаться в себе… Нет, нет! Я–то мог ошибиться, но Он… Он в меня поверил. Доверил, отпустил, шепнул напутственное Слово. И Слово это теперь в моем сердце, и нести мне его, как последний светоч и Надежду на стылую твердь. Как другие несли. Значит так и надо, значит пусть. Но этого… оставлять рядом нельзя. Не сможет, не готов. Придется вернуть его обратно. Любой ценой. Эхххх! Тесно сердцу, когда толкаются там двое. Великое Слово и это нежное глупое чувство, которое царапается и не хочет отпускать. Всю ночь я жег костры, кутал его в травяные подстилки, да в собственную рубаху. Шептал солярные наговоры. А утром солнце, наконец, пробилось сквозь свинцовые тучи, посмотрело ему в лицо. Но я – то знал, Чей это на самом деле взгляд… А он распахнул свои большущие медовые глаза и сразу уставился - не на небо и солнце, а на меня. И так мне стало тошно от этого взгляда, будто обманул я его или даже ударил. Ну что, говорю, ты смотришь так, а? Что мне теперь с тобой делать? Неужели ты не понимаешь, что так НАДО, что всех это ждет. А он молчит, да знай себе, мотает головой и вот–вот снова расплачется. Страшно, говорит, страшно мне, братец, последний раз ты ко мне пришел. Прощаться пришел. Да как же я без тебя–то останусь? —Эх ты, неуч! Надо слушать, что говорят тебе Мудрые. Видишь это? – Я вынул из–за пазухи серебряный горн. —Это мне все равно, – и крупные слезы снова покатились из его глаз, – Я может и глупый, первый Закон Выбора знаю! И слушаю сердце, когда сомневаюсь. А сердце мое кричит, что навсегда мы расстаемся, брат! — Не знаю, – покачал я головой, – Что будет дальше мне неведомо. Но таково мое Служение и оно здесь. Ты знаешь, что это значит? Он кивнул и тут же вцепился в мою руку. – Тогда я пойду с тобой, где это сказано, что нельзя разделить Служение? Нет таких правил, так позволь мне остаться! И что мне с ним делать? Я обнял его и погладил по светлой голове. Ну, хорошо, может и есть у нас один шанс на двоих, может быть не зря свалился этот светловолосый мальчишка со мной на стылую твердь». — Да, серьезно. Пойдем. И мы пошли. И почувствовали, как Мир стремительно меняется, делает уверенный поворот и как зацветает Снежное Древо Морока. А потом нас встретил и он сам. Морок. Раскиданный сетью по стылой тверди, он был здесь словно чума. За этим и я здесь, сражаться с ним. За каждого, кто попался в его сеть. За всех сразу. Было тяжело. Грязные дороги с острыми камнями, холодный, словно смерть сон в сырых заброшенных домах, жестокость людей, которые принимали нас за бродяг. Но тяжелее всего была нарастающая с каждым днем тоска по Дому. О Небо, какая это тоска! Но я терпел и боролся с собой, потому что звенело во мне Великое Слово. А брат хирел на глазах, почти потухли его светоносные глаза и Морок все чаще протягивал к нему свои черные руки. Ох, не готов он еще к этому миру. Если бы только были крылья, думал я, все было бы не так плохо. Но крыльев здесь не было. Были только мои мятые перья, которые брат носил под рубашкой, как амулет. И был серебряный горн. Горн… Все чаще думал я о нем. Прикасался рукой. Иногда вынимал и возносил к небу. Но нет, не мог решиться. Кем я буду, если не дам ему шанс? Он все–таки брат мне, и чего таить, спокойнее мне с ним рядом и не так страшно. Все–таки Любовь. Все–таки Свет. И он был мне благодарен, безмерно благодарен, потому что все видел и знал о моих сомнениях. Но изменил все случай. Его Величество Случай, который решает за тебя, когда ты прячешься в кустах сомнений и страха. Эти люди уже не были людьми. Морок полностью прибрал их к рукам. Я чувствовал, что весь этот город скоро станет таким. Но маленькая Надежда здесь еще жила, пряталась по темным углам, боялась, но жила. Я замешкался всего на мгновение, а брат уже выхватывал маленькое тщедушное тельце из лап этих демонов. Остекленевшие, мертвые и страшные глаза пялились пустотой. И пустота эта издевательски хохотала над ним. —Смотри–ка попрошайка нарывается! – скривился один, жующий зловонную белую палочку. —А ну иди сюда, мразь! – подскочил сзади второй и попытался выхватить щенка из его рук. Ребенок плакал и по–собачьи просил о помощи. А я опоздал. Услышал, подскочил, рванулся следом и понял все слишком поздно. Пьяные, одурманенные, они ставили жизнь щенка и мальчишки на одни весы. Они не ставили жизням вообще никакой цены. Они обесценивали Жизнь самим фактом своего существования. И когда я увидел влажный блеск лезвия и оседающее на мостовую тело, я понял: Небесный суд надо мною свершился. Ведь это я виноват, я не уследил, не успел, не удержал, не смог уйти… Чужие руки, но удар мой. В голове все перемешалось. Я выскочил на улицу и очертя голову ринулся к нему: к моему лучшему и последнему другу, к брату, который едва дыша прижимал к себе маленького измученного щенка. И я понял, что не успею. И на бегу, сам того не сознавая, я вытащил горн, остановился и протрубил. Со всей мочи. На сколько только хватило легких. Оглушительный гул, словно взрыв, вышиб стекла из окон близлежащих домов. А потом раскатной волной прокатился по всему городу и ушел ветром в степь. Демоны остолбенели от ужаса и мощи, яркий свет тысячи солнц ослепил их, окутал, размыл грязное пятно на фоне Мира, а когда отпустил, они - чистые и беспамятные - упали на мостовую. И я тоже упал. Рухнул на колени и благодарил Небо за то, что я все же не совсем опоздал. И больше никого не было. И его тоже не было. И щенка. Горн ржавыми струпьями разваливался в моих руках. «Расскажи Ему брат, расскажи, – мысленно молил я, – Он все и так знает, но ты расскажи все равно, потому что я тебя об этом прошу!» Ответа не было. Хорошо. Я молча улыбнулся, встал и пошел обратно. Совершенно опустошённый и немножко счастливый. Справедливость, вот, что это такое. Справедливость восторжествовала. И мы оба получили свое. Расплатились сполна за слабость. Я так и ушёл, не попрощавшись, с тяжелым сердцем и нестерпимой тоской по Дому. А он остался жить. Вернулся туда, откуда не должен был уходить. И он теперь понял бремя выбора, которого нет, понял тоску и страх. И понял, что нельзя привязываться. Он очерствеет немного, но это даже хорошо. Это ему полезно. Все встало на свои места. Я шел по улице города, окутанного Мороком, нашептывая Великое Слово в разбитые засаленные окна, и знал, что отныне мне нет пути назад. Никогда. Во веки вечные. Что шанс мой на возвращение рассыпался мгновение назад в моих руках. Но мне не было страшно, не было досадно. Я улыбался, потому что знал и чувствовал: Любовь в моем сердце победила все. Не привязанность, обремененная сомнением, а истинно Любовь. И не боролась она во мне все это время с Великим Словом, а хотела стать с ним единым. А я, дурак, не давал. Хех!... Спасибо тебе, брат, за то, что позволил мне понять… Я шел по городу, который ненавидел все на свете, который ненавидел меня всей душой и который разлучил меня с моим самым лучшим и любимым другом. А я улыбался и шептал: «Бог есть любовь».