А днем подъехал чукча на собаках. Кто-то крикнул: Гурия привезли!»
Все повалили на улицу, окружили нарту.
Чукча сказал: «Он потерял дорогу». И попросил папиросу.
Пришел широкоплечий врач. Он подвигал Гурия, попробовал разогнуть ноги, сунул руки в карманы полушубка, сказал: «Пьют аж до смерти».
Я заорал: «Сволочь ты!..»
Меня схватили за руки.
Врач сказал: «Двое, у кого нервы покрепче несите в амбулаторию». И пошел вперед.
Меня увели, уложили. Старпом сидел рядом и опустил руку на мой лоб. У него была широкая жесткая ладонь. Пришел Сеня Макушкин, протянул бутылку. Я поднялся, взял бутылку и спокойно разбил ее о Сенину голову. Сеня покачал окровавленной головой: «Извини, боцман. Не всегда угадаешь, как лучше».
Ночью я, наконец, заплакал и выбежал на улицу, чтобы не слышали моих слез. Когда я уже окоченевал, от стены отделились две фигуры. Старпом и Сеня отвели меня в дом. Я совсем понял слова Гурия о живых людях. И пошел к Гурию. Его распрямили. Он лежал лицом вверх, как вчера на койке, и лицо было задумчивое, не мертвое. Только глаза закрыты. Я потрогал его губами. Лоб и руки холодные, каменные. Я увидел смерть, что-то во мне сместилось, и я успокоился. Я стал как бы прочнее.
Я принес в амбулаторию шкуру, накрыл Гурия. Врач, которого я вчера назвал словом «сволочь», сказал мне: «В гроб ее не положат. Нельзя».
Я сказал: «И не надо. Шкуру я подарил ему на свадьбу».
Врач сказал: «На свадьбу можно. Хороший подарок». И снова стал читать книгу.
А утром я сдал билет, попрощался с ребятами и пошел через пургу в поселок. Ветер уже стихал, поэтому меня отпустили, в общем я добрался легко. Потом сидел в нашей столовой. Одному, без капитана мне долго не приносили бифштекс. В двери мелькнули фигуры старпома и Сени Макушкина. Сразу же скрылись...
- И довели вы свой С-153 до Камчатки? - спросил Овцын.
Федоров покачал головой:
- Нет. Меня начальник перегона не взял. «Собирайся, - говорит, па материк, пока не поздно. Мне гуриевские люди не нужны. Я иначе устроился...»
- А Лена, Лена как же? - спросил Марат Петрович.
- Лена? Лена нормально, - сказал Федоров. - Она ничего не узнала.
- Как так? - изумился старпом.
- Зачем же ей это рассказывать?.. Уехал Гурий и все. Мы с ней виделись, вспоминали. Она все спрашивала, не пишет ли. «И тебя, -говорит,- забыл. Эх, боцман!..»
- А вы узнали, наконец, откуда у нее шикарная шуба? - спросил Овцын.
- Какая разница, - сказал Федоров. - Она хороший человек. Это подло
- подсчитывать, у кого что откуда. И вообще я бы ввел такой закон: хорошее
- хорошим, плохое - плохим.
- А как определить, что такое хорошо и что такое плохо?
- Должны же быть люди, которые умеют, - сказал Федоров. - Кто не умеет, пусть у них спрашивает. Потом и сам научится. А сейчас этим вопросом мало занимаются. Другие вопросы решаю, а про человека забыто. Да и всегда так, наверное, было... Вот и солнышко вышло. Можно, я очки надену?
- Надевайте... Ну, Марат Петрович, кончилась непогода. Ставьте второго на вахту и идите отдыхать. Если к полуночи Архипов не появится, снимемся с якорей и пойдем.
- На восток? - спросил старпом.
- На запад, - сказал Овцын.
20
Его разбудила Ксения, и, когда он раскрыл глаза и увидел, что это она, и сдвинул брови в удивлении, она сняла руку с его плеча и сказала:
- Иван Андреевич, кажется, я вижу пароход.
- Как вы можете видеть то, что не видят с мостика? - спросил Овцын.
- Там же Соломон Борисович, - сказала Ксения.
- Ах, да... Посмотрите пока на дверь, я оденусь.
- Сперва я увидела ракету, - сказала Ксения, глядя на дверь, потом пригляделась - солнце очень слепит в той стороне - и мне показалось, что черная точка. Наверное, пароход...
Овцын поглядел на время. Он проспал три часа. Солнце сейчас должно быть именно там, откуда придет «Шальной».
Поднявшись на мостик, он посмотрел на юго-восток, ничего там не увидел ослепленными солнцем глазами и пошел в рубку.
- Какие новости, краб? - спросил он Соломона.
- Да никаких, - сказал Соломон.
- Рацию слушал?
- Минут сорок назад.