- Включи-ка.
Овцын достал из футляра фильтры, надел на объективы бинокля и вышел на мостик. Он долго шарил биноклем по темно-фиолетовому морю и светло-фиолетовому небу и, наконец, нашарил черный столбик на горизонте, немного правее того направления, откуда он ожидал «Шального», Он отнял от глаз бинокль. Море стало темно-синим, а небо светло-синим, и черный столбик не пропал, а превратился и точку. Если бы, поднявшись на мостик, он посмотрел не под солнце, а правее, он увидел бы ее.
«Тем не менее у Ксении отличные глаза», - подумал он. Впрочем, ей помогла ракета.
- Капитан, - позвал Соломой из рубки. Соломон никогда не называл его по имени при матросах, никогда при матросах не говорил ему «ты». -«Шальной» вызывает!
Овцын отобрал у Соломона трубку, услышал голос Бориса Архипова, стал говорить до противности самому себе нежным голосом.
- Отец, ты меня видишь?
- Давно уже, - сказал Борис Архипов. - Сияешь под солнцем, как айсберг.
- Значит, это ты там на зюйд-зюйд-осте?
- Конечно, кто же еще. Сюда и моржи не заплывают.
- Ты в норме?
- Да так... Процентов на девяносто пять.
- Люди целы? - спросил Овцын. У него захолонуло сердце.
- Целы, целы. И уже обсохли.
- Остальное пустяки, - сказал Овцын, и сердце отпустило. - А все-таки, что у тебя?
- Физиономия помята. Клюз выскочил, пробоинка в форпике.
- От этого не тонут, - сказал Овцын. - Знаешь, кто тебя первый заметил?
- Погоди, дай подумать... Ксюша?
- А как ты додумался?
- Иначе ты бы не спросил.
- Это точно. Она.
- А ты, паршивец, спал?
- Ыгы...
- Друзья - они все такие. Ну, поспи еще час, сынок. До моего прибытия.
- Я не буду спать, отец, - сказал Овцын. - Я буду целый час думать о том, как я тебя люблю.
- Тоже приятное занятие, - сказал Борис Архипов. - А может, ты попросту снимешься, да пойдем к Вайгачу?
- К чертям! - сказал Овцын. - Ты подойдешь, станешь на якорь, можешь даже ошвартоваться у моего борта - море спокойное. И будешь отдыхать ровно сутки. Не спорь, теперь я опять командир отряда.
- А я и не спорю, - засмеялся Борис Архипов. - Команда здорово притомилась. Пусть отдохнет. Сынок, попроси Ксюшу, чтобы она накрыла ужин у тебя в каюте.
- О таких вещах ее просить не надо. Она сама догадывается, - сказал Овцын.
- Вот я и говорю... - Борис Архипов вздохнул так, что в аппарате послышался сухой треск разрядов.
21
Со всех судов взлетали в воздух ракеты, когда «Кутузов» входил в бухту Варнека. Теперь, на спокойной воде, под ярким солнцем, вблизи берегов, он опять казался прекрасным, могучим и совершенным.
«Хорошо, что Эра видит нас так и только так, - думал Овцын, выбирая глазами место, где положить якорь. - Хорошо, что она не видела нас корчащимися и блюющими. Хорошо, что она не знает, как мы не перевернулись одной только божьей волей, когда пошли на зюйд от Колгуевского берега, и волна била и била в борт, и ничего нельзя было сделать, и все технические описания трепетали своими страницами, потому что в соответствии с ними мы давно уже лежали на дне морском». Он подумал, что Эра смотрит, конечно, с «Гермеса», как он становится на якорь, и думает о нем. Может быть, Згурский снимает. И все судят - как, что, умело ли, красиво ли...
Он передал микрофон старпому, сказал:
- Валяйте сами, Марат Петрович. Во-о-он туда, - показал он пальцем. -Ни фута ближе к берегу. Чуть не доходя можно.
Ушел в каюту и позвонил Ксении. Не ответили. Он позвонил в салон, потом в рубку. Подошел матрос, он велел позвать старпома, сказал:
- Марат Петрович, найдите буфетчицу - она где-то на палубе глазеет. Пришлите ко мне.
Он слышал, как гремит якор-цепь, знал, что только идиот может в такой момент отрывать человека, командующего постановкой на якорь, и знал, что пораженный старпом обалдеет и поэтому не станет его презирать. Всегда на него в конце этапа наваливалось что-то бессмысленное и необъяснимое, и он часто совершал такие идиотские поступки и всегда уходил с мостика, и убегал от людей, и хотел не видеть конца. Он никогда не ставил точку.
Он разделся донага впервые за четверо суток, - подошел к буфету, раскупорил коньяк, хлебнул.
Удивился, что нет у него никаких мыслей. Одно стучит в голове: «Эра, эра, эра, эра, эра...» Подбежал к окну, отдернул материю, увидел, что с борта «Гермеса» спускается шлюпка. Отвернулся, чтобы не видеть, как Эра не сядет в шлюпку. Он знал, что она не сядет в эту шлюпку.
Зашла Ксения, прикрыла дверь, спросила спокойно, будто он и не был голым, будто она навидалась голых капитанов по самые уши.
- Я нужна, Иван Андреевич?