приняв у него темно-желтый портфель:
- Я уж думал, вас и сегодня не будет, Иван Андреевич.
- Вполне могло такое случиться, - сказал он.
- В чем дело? - приподнял брови начальник конторы.
- Я ведь женат, - сказал Овцын и не смог сдержать улыбку.
- Оч-чень оригинальный случай, - покачал головой Крутицкий. -Просто поражаюсь, как у вас хватило самообладания вообще не раскиснуть и привезти документы.
- Я, кажется, никогда вас не подводил, - резко сказал Овцын, обидевшись на тон Крутицкого.
Крутицкий помолчал, глядя на Овцына, потом неожиданно встал, протянул ему руку, сказал, вздохнув:
- За то и лелеем. Поздравляю тебя, Иван Андреевич, с награждением значком «Отличник морского флота». Верю, что ты всегда будешь опорой и гордостью Экспедиции. Знаешь же, что текучка кадров у нас ужасная, хочется сколотить незыблемый костяк. Из таких, как Левченко, Балк, ты...
«Каждому чего-нибудь хочется», - подумал Овцын и сказал:
- Спасибо. Многих наградил?
- Начало церемонии в шестнадцать, в актовом зале ЦК профсоюзов, -сказал Крутицкий. - Всех повидаешь. И своего любимого Архипова -знаю, о ком хотел спросить.
Он успел съездить к матери и отсидеть педантичный обед.
- Где теперь будешь жить? - спросила мать. - В Москве или привезешь Эру Николаевну сюда?
Он вздрогнул, представив вдруг мягкую и ласковую Эру в этом храме порядка, чопорном, с тяжелыми шторами на окнах и так расставленной мебелью, чтобы беззаботный человек непременно стукался о нее боками, под властью женщины, умеющей каждый шаг сделать неестественно и обрядно. Мать пристально смотрела на него и, заметив движение плеч, усмехнулась.
- Не отвечай, - сказала она. - Я понимаю, что мне нет места в твоей семье.
- Да, мама, тут нечего скрывать, - произнес он, жалея мать, которая обиделась бы, узнав, что он осмелился ее пожалеть. - Вместе мы жить не сможем.
- Жить вместе с человеком, каких бы золотых качеств он ни был, не всегда радость, - сказала мать раздумчиво. - Мы с отцом любили и уважали друг друга до самой его кончины. По нередко нам было тяжело вместе. И мы всегда старались не показать этого друг другу. Сестра его оставила мужа, как только ей стало тяжело. Ты знаешь, несчастная женщина погибла.
- Я не знаю подробностей, - сказал Овцын.
- Это лучше. Мне горько, что я их знаю. Многие ждут от семьи только утех и радости. Но семейная жизнь - это прежде всего исполнение долга. Перед обществом. Перед человеком, который связал свою судьбу с тобой.
Перед детьми. Запомни это, сын. Будь готов к тому, что с женой станет тяжело и неуютно. Умей угадывать, когда ей станет с тобой тяжело. Умей делать себя незаметным в такие минуты. Для этого нужна особая тонкость души. Я надеюсь, она придет, если ты любишь. Где ты будешь работать?
- У меня чешутся мозги, когда я начинаю об этом думать, - улыбнулся он, радуясь, что кончилась нотация.
- Опять жаргон... - Мать поморщилась. - Надеюсь, до рождения ребенка ты не уйдешь ни в какое плавание?
- Не могу сказать. Как получится. Наследства у меня нет, ты же знаешь.
- Неужели ты не способен ни к какой работе на суше ? - спросила мать почти риторически. - Неужели ты только и умеешь стоять свои вахты?
- В ближайшее время я этот вопрос решу для себя, - сказал Овцын. -Тогда и тебе отвечу.
Когда он уходил, после всех уже разговоров, после того как мать сказала, поджимая губы, что, несмотря па отсутствие наследства, он всегда будет иметь дом и кусок хлеба уже после всего этого, когда он взялся за дверь, мать обняла и спросила шепотом, едва дотянувшись губами до его лица:
- Скажи, ты женился не потому, что она беременна?
- Я только сегодня узнал об этом, - сказал он, наклоняя голову и целуя глаза матери.
И почувствовал губами слезы. Невероятны были слезы в этом доме, слезы из суровых, никогда на его памяти не менявших выражения глаз. Он опешил, прижал к груди тонкое тело матери, ощутил совсем другого, тайно жданного человека и понял, что этот человек всегда был рядом незаметно; он стал гладить ее волосы, но мать сильным движением отодвинула его, сказала:
- Ступай. Тебе пора получать свой значок. - Она вскинула голову. -Если бы в четырнадцать лет ты послушался родителей, то получал бы сейчас не эту медную бляху.
Вспышка близости погасла. Он не спеша надел фуражку в прихожей у зеркала, неудобного, как и все в этой квартире, - свет падал прямо на него. Ничего, кроме своего силуэта, нельзя было рассмотреть в этом зеркале.
- Каждому - свое, - сказал он. - А лавровые венки тоже ведь делали не из золота. Хватит меня укорять, ничего уже не изменишь. Смирись, прими как факт. Сегодня я улечу в Москву. Я напишу тебе, когда будет удобно приехать.