- Мне будет удобно приехать, когда родился твой ребенок, - сказала
мать.
Церемония уже началась, но сперва говорили речи и вручали грамоты, а до значков дело еще не дошло. Овцын прошел к передним рядам, отыскал глазами Бориса Архипова, сел рядом и положил руку ему на локоть.
- Вот и сбылась голубая мечта твоего детства, - улыбнулся Борис
Архипов.
- Зрелости, - сказал он. - В детстве я мечтал стать Героем Советского Союза и лауреатом Сталинской премии. Даже твои семь орденских планок меня бы не устроили в детстве.
- Твои подвиги еще впереди, - сказал Борис Архипов. - Только не обменяй их на домашние обеды. Удерем с банкета?
- Непременно, - сказал Овцын и пожал его локоть.
Потом они выскользнули из зала, где еще продолжалась говорильня, н в мужском туалете, покусывая сигареты, продырявили друг другу тужурки.
- Внушительно, - похвалил Борис Архипов, поправив значок Овцына. - Теперь каждому видно, что ты не какой-нибудь сельдерей с кисточкой, а отличник. Ну, пойдем. Покажу тебе свою самоходку. Новейшая модель.
- Только ненадолго, - сказал Овцын. - Я сегодня должен улететь.
- Понимаю, - кивнул Борис Архипов.
- Ничего ты не понимаешь, - улыбнулся Овцын.
- Отчего же? - пожал плечами Борис Архипов. - в сумочке твоей супруги уже лежат билеты до Сочи. Ты не знаешь, где Ксения Михайловна?
- Ксения Михайловна скорее всего в Рязани.
- Я засыпал Рязанский почтамт письмами до востребования. Она не из тех, кто не отвечает на письма.
- Она их еще не успела получить.
- Она... Пошла на Лену с тобой?
- А что я мог поделать? Удалось зачислить ее метеорологом.
Борис Архипов остановился, схватил Овцына за борта тужурки, прижал к ограде сквера.
- Убеди меня и том, что между вами ничего нет... - прошипел он. -Убеди меня в том, что ты пи разу не коснулся пальцем этой женщины...
- Нет, - сказал Овцын. - И брось дурить, люди оглядываются.
Борис Архипов отпустил его, сказал страдальчески:
- Все равно ты - дрянь.
- Тогда я пойду направо, отец - сказал Овцын. - Бог с ней, с твоей самоходкой! Мне еще рассчитываться в конторе, билет доставать, а меня жена ждет. В положении...
- Конечно, пойдем направо, - сказал Борис Архипов и поцеловал его.
Они зашли в кабинет к Лисопаду - пустынный и свежий в это время
года, - сравнили свои сияющие значки с поколупанным значком старика, потом Овцын взял со стола лист и написал заявление об увольнении.
- Не понимаю, - сказал Лисопад, прочитав написанное. - Ты рехнулся, фунт с бугра?
Овцын отрицательно помотал головой. Борис Архипов смотрел прямо и возмущения не выражал. Тогда Лисопад сказал:
- Без Крутицкого такие дела не делаются. А он тебя не отпустит. У него на, тебя планы.
- У всех на меня планы, - сказал Овцын. - Я сейчас лечу в Москву, а ты отдашь эту бумагу Крутицкому; и когда он, наконец, поймет ситуацию. и
подпишет, вышлешь мне расчет по этому адресу.
Овцын написал на оборотной стороне листа адрес Эры.
- Ну, .лети, - сказал Лисопад. - Подонок ты!
- Не уверен. Прощай, старина.
Он купил билет, и до аэропортовского автобуса оставалось еще полтора часа.
- Сходим наверх? - спросил он.
- Сходим, - согласился Борис Архипов.
Они поднялись на дубовую галерею и взяли шампанского.
- Она держалась в рейсе, как истинный моряк, - сказал Овцын. - И даже как метеоролог. Соображала неплохо. Нет, прекрасно соображала. Предсказала шторм, когда проходили острова Фадея. Как уж она додумалась, не ведаю. Береговые станции ничего не дали, мы ей и не поверили. Похихикали. Хихикали, хихикали... А потом едва отстоялись у острова 8-го Марта. Ты же знаешь, какие там сволочные места. Я на песке сидел, свой якорь видел. В Тикси сперва захотели нашу с Эрой свадьбу праздновать, но скоро позабыли, и - слава богу! - все пошло законно: банкет в честь благополучного окончания рейса. У Левченко из уст реки меда полились: мол, Ксения ему всю обстановку сделала, караван спасла, никаких ему теперь не надо сводок, давай одну Ксению. Пересел к ней со своего флагманского места и больше оттуда не удалялся. И только все чины как подобает укушались - задуло с берега. У них ледокол - видал, наверное, - старье, хлам, раздолбанный, как мордовский лапоть, одно ценно, что тяжелый: залезет, пыхтя всеми трубами, на лед - и проломит. Унесло его чуть не к Быковской протоке, на западные рифы. Банкет долой! Меня за шиворот -валяй на спасение, поскольку у меня и лошадиные силы и помпа мощная.
Уложил я молодую жену в своей каюте, голову смочил, мокрый чуб зачесал под фуражку, поднимаюсь на мостик - работоспособна треть команды, считая и меня. Отдали швартовы, идем во тьму. Я единственный штурман на судне. Слава богам, рулевой этот рябоватый, Федоров, был в полном комплексе. Думаю: «Как же мне осилить и судовождение, и швартовку, и откачку воды, и буксировку, и еще черта и дьявола?» Хоть плачь! Одним увлечешься, другое проморгаешь и - сам па рифах. С ледокола БОБы сыплются. Радист докладывает, что крену уже тридцать градусов, пробоина два на полтора, вода в нее хлещет, тамошний буксирчик под него понтон подводит, никак по подведет. Увидал, наконец, его перекошенные огни и окончательно решил, что сидеть мне с ним рядышком, если решусь протянуть руку помощи. Но поскольку жена теперь есть, можно и рискнуть. Без передачи в тюрьме не останешься. Жму на него. Вдруг говорят сзади: «Иван Андреевич, вам что-нибудь помочь?» А ветер свищет, пена хлещет, палуба под ногами пляшет. Удивляюсь: «Да как же вы мне, Ксана, поможете?» Она отвечает: «Что вы скажете. то и буду делать. На корму сбегаю, к радисту, прожектором посвечу, команды ваши передам кому надо, мало ли что».