— Я не гадалка, Илья, — наконец выговорил он с тяжёлым вздохом. — Я только учусь. Учусь жить в мире, где вчерашние истины рассыпаются в прах. Но люди поумнее меня уже в Париже. Или в Берлине. Или, на худой конец, в Константинополе. Они голосуют ногами, и это, знаете, самый правдивое голосование.
— А почему же вы не следуете их примеру? — прямо спросил Эренбург. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий.
Аверченко поморщился, словно от зубной боли.
— Потому что умные люди, как правило, имеют деньги, — сказал он жёстко. — А у меня их нет. Совсем нет, Илья. Я, видите ли, писатель. Мой капитал — это мой язык и мои читатели. Здесь, в Крыму, эти читатели пока ещё есть. Они ходят на мои выступления, они покупают мои книжки, которые печатаются на чёрт знает какой бумаге, и я худо-бедно кормлюсь при них. А кому, скажите на милость, нужен Аверченко в Париже? Там своих писателей полная Сена, и все они острые, как бритва, и все голодные, как собаки. Что я там буду делать? Извозом, что ли, промышлять? Кому, кому я нужен?
— Тем же умным людям, — мягко возразил Эренбург. — Которые уже там. Они вас знают, они вас помнят. Они будут рады.
— Может быть, может быть, — Аверченко покачал головой. — Но торопиться некуда. Есть у меня одна примета. Взгляните на ту симпатичную даму в розовом, что пожирает пирожные?
— Взглянул. И что с того?
— Это госпожа Снегирева, — с расстановкой произнёс Аверченко. — Не графиня и не княгиня, нет. Но очень, очень влиятельная женщина. У неё чутьё, как у ищейки. Если где-то пахнет жареным, она чует первой. И её супруг, почётный гражданин и владелец нескольких шхун, тоже чует. Вот когда она покинет Севастополь, это будет верный знак, что и нам пора собирать чемоданы. А пока она здесь, можно не торопиться. Сидеть, пить кофе и делать вид, что жизнь продолжается.
— А она продолжается? — спросил Эренбург с неподдельной тоской в голосе.
— А как же! — Аверченко хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть соседних дам. — Обязательно продолжается! Впереди у нас много, много интересного. И как знать, возможно, мы ещё увидим небо в алмазах. Или хотя бы приличный табак по сходной цене.
Эренбург вдруг оживился, глаза его загорелись тем особым, парижским блеском, какой появлялся у него при воспоминаниях о столице мира.
— А вы слышали, Аркадий Тимофеевич? — заговорил он быстро, захлёбываясь словами. — В Севастополе видели барона Магеля!
Аверченко наморщил лоб, перебирая в памяти знакомые фамилии. Магель? Что-то смутное, из довоенных газет.
— Барон Магель? Это что такое? Роман, что ли, какой? Или оперетта?
— Да нет же! — Эренбург даже замахал руками от нетерпения. — Барон Магель! Вы не знаете, кто это?
— Понятия не имею. Просветите, коли в силах.
Эренбург откинулся на стуле, принял позу лектора и начал вещать:
— О, это, доложу я вам, личность в высшей степени таинственная и одновременно известная всему Парижу. В сентябре четырнадцатого года, когда боши… то есть, прошу прощения, германские войска, уже подходили к Парижу и правительство в панике бежало в Бордо, этот самый барон Магель явился в городскую ратушу и сделал предложение, от которого у почтенных бургомистров волосы встали дыбом. Он выразил желание купить Эйфелеву башню! Представляете? Целиком! И предлагал очень, очень приличную сумму, с немедленной оплатой в Английском Банке. Чек на предъявителя.
Аверченко присвистнул. Даже розовая дама, кажется, прислушалась, перестав жевать.
— Подумали было, что это афера, мошенничество чистой воды, — продолжал Эренбург с наслаждением. — Но банк подтвердил: да, господа, гарантируем, деньги настоящие, сделка может быть проведена в любой момент. Ну и что вы думаете?
— И что же? Продали? — спросил Аверченко, уже начиная догадываться, что история эта будет с моралью.
— Нет! — торжествующе воскликнул Эренбург, чуть не подпрыгнув на стуле. — Парижане возмутились до глубины души. Сказали, что башня — это символ, это душа города, и что она нужна им самим, даже под германскими пушками. Многие теперь считают, что именно этот случай укрепил их решимость сражаться за Париж. Мол, если уж мы за какую-то железную рухлядь готовы стоять насмерть, то что уж говорить о родном городе. И это, знаете ли, считается одной из скрытых причин чуда на Марне.
— Массовое психологическое воздействие, — задумчиво проговорил Аверченко. — Не башня им была нужна, а вера в себя. Лихо. А теперь, значит, этот барон здесь? И что же он собирается купить в Крыму? Балаклавскую бухту? Или, может, Херсонес Таврический на вывоз?