Слащёв вскинул голову. Удивление его на этот раз было совершенно искренним, непритворным.
— Откуда такая щедрость, Петр Николаевич? — спросил он прямо. — Я понимаю, орудия и пулеметы — это война. Но продовольствие? Консервы? В прошлом месяце мы считали каждый сухарь.
Врангель помедлил с ответом, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Спина у него была прямая, как шомпол.
— Нам обещана существенная помощь, Яков Александрович, — сказал он наконец, глядя в окно на серый, свинцовый горизонт моря. — Помощь от тех кругов, которые, наконец, поняли, что большевизм — это угроза не только для России.
— Обещана… — горько усмехнулся Слащёв. — Нам было много чего обещано, Петр Николаевич. Деникину обещали, Колчаку обещали. А потом брали Одессу и Киев без обещанных снарядов. Брали кровью.
— Гаубицы, пулеметы, снаряды, продовольствие, — чеканя каждое слово, произнес Врангель, останавливаясь и в упор глядя на Слащёва. — уже доставлены. Это факты, которые вы можете проверить сегодня же, выехав на Пятый склад. Это не обещание, это орудийные стволы, которые вы поставите на позиции. Это не дипломатические ноты, это консервы, которые завтра будут есть ваши солдаты.
Слащёв помолчал, переваривая услышанное. В словах Врангеля чувствовалась железная хватка. Этот барон умел не только обещать, но и доставать.
— Да, — коротко согласился Слащёв. — Побольше бы таких фактов. И почаще.
— Так вот, Яков Александрович, — Врангель, наконец, сел за стол, жестом предложив сесть и Слащёву. Тот подчинился, опустившись на жесткий стул напротив. — Я бы хотел в самое ближайшее время, буквально завтра-послезавтра, услышать ваши конкретные предложения об исправлении того самого перекоса, о котором вы писали в рапорте. Я имею в виду людей. У нас сейчас сложилось чудовищное положение: на одного офицера на фронте приходится пять — на тыловых должностях, в обозах, в штабах, в госпиталях, в комендатурах городов. И еще трое числятся ранеными. Я говорю — числятся, — голос Врангеля стал жестким, почти металлическим, — поскольку их ранения, как показывает практика, далеко не всегда являются действительным препятствием к несению воинской службы. Синяки, царапины, легкая контузия — и человек полгода болтается в списках севастопольского лазарета, пьет чай с булкой и пишет письма барышням.
Слащёв слушал внимательно, кивая. Это была и его боль. Он видел это каждый день.
— Необходимо навести строгий порядок, — продолжал Врангель. — Немедленно. Тяжелораненых, тех, кто действительно не может держать оружие, — эвакуировать в Константинополь или даже дальше, в Сербию, во Францию. Там им обеспечат уход. Легкораненых — срочно долечить здесь, в Крыму, в полевых условиях, без отрыва от частей. Тех же, кто уже сейчас способен держать оружие — а таких, я уверен, тысячи, — немедленно вернуть в строй. Сформировать из них маршевые роты и бросить на усиление Перекопа. Положение сложное, — он поднялся и подошел к карте. Взял указку, старую, деникинскую, и ткнул ею в подбрюшье Крыма. — Я ожидаю, что не позднее чем через две недели красные попытаются штурмовать наши позиции. Они стягивают силы к Каховке, к Мелитополю. Основное направление удара, по всем данным разведки, будет нацелено на Перекоп. На ваш корпус, Яков Александрович.
Он выдержал паузу, давая Слащёву осознать ответственность.
— Поэтому именно ваш корпус необходимо усилить в первую очередь, в экстренном порядке. Всем: орудиями, людьми, боеприпасами. Чем мы с вами сейчас, собственно, и занимаемся. Вы получите все, что я перечислил. Но и спрос с вас будет особый. Перекоп должен стоять. Нам нужно выиграть время. Выиграть это лето.
Слащёв медленно поднялся со стула. Он снова стоял перед Врангелем, высокий, худой, с бледным лицом и горячечными глазами.
— Перекоп будет стоять, Петр Николаевич, — сказал он негромко, но с той убежденностью, которая не требовала клятв. — Я за это отвечаю головой. А за офицеров… За офицеров я возьмусь сам. Завтра же пошлю людей в Севастополь, в Симферополь, в Феодосию, во все лазареты и тыловые части. Мы выгребем всех, способных держать оружие. До последнего.
Главнокомандующий нажал на кнопочку, и в кабинет вошел порученец.
— Вот, Яков Александрович, рекомендую: штабс-капитан Хрунов. Он проведет вас по бюрократическим лабиринтам и решит все вопросы, если такие возникнут. Война — это учёт и контроль, как гласит современная военная мысль.
Хрунова Слащёв знал, и знал хорошо. Осенью капитан потерял левую руку, но вот вернулся в строй, и служит теперь по делам бумажным. Тоже дело.