— Слово имеет профессор Сент-Ив, — объявил барон Магель.
Негр встал. Да, высокий, не отнимешь.
— Сегодня война идёт не за территории, как таковые, — начал профессор глубоким, бархатным баритоном. — Сегодня война идёт за ресурсы, и главный из которых — народ. За кем пойдет народ в конечном итоге, тот и победит. Именно народ — источник военного успеха, он поставляет продовольствие вооружение, и, самое главное — солдат. Россия — страна аграрная, большинство жителей — крестьяне. О чем мечтает крестьянин? О земле. Большевики своим указом о земле сразу захватили инициативу. Земля крестьянам, вся и навечно — что может быть прекраснее? Но! — профессор поднял палец. Указательный. К потолку. — Но землю-то крестьянам дали, что да, то да..Но всё, выращенное на ней, отбирают. Называется это, как вы знаете, «продразверстка». На продразверстку крестьяне ответили сокращением посевов: нет смысла трудиться, если продукт труда отбирают безвозмездно. На сокращение посевов большевики ответили увеличением размеров продразверстки. Возьмём, для примера, Тамбовскую губернию. Размер продразверстки на этот год определен в одиннадцать с половиной миллионов пудов зерна. По утверждениям британских ученых, урожай по все губернии не превысит двенадцать миллионов пудов. То есть население не только останется нищим, население обречено на голод. И это, разумеется, касается не только Тамбовской губернии. Голод неизбежен, суровый, жестокий, вплоть до людоедства. Осенью начнутся бунты, мужики возьмутся за вилы, топоры, а больше за винтовки. На это время крестьянство станет основным врагом большевиков. Но против регулярной армии не помогут и винтовки. Бунты будут топить в крови — самым жестоким образом. Это отвлечет силы с фронта. Далее. На польском фронте у большевиков дела идут с переменным успехом, но осенью их положение ухудшится. И потому осень для большевиков — критическое время. Помимо собственно военных приготовлений, крайне важно нейтрализовать, а лучше бы склонить на свою сторону крестьянство. Оно, крестьянство, консервативно, и верит не в завтрашний день, а в день вчерашний. Настоящее же для них нехорошо. «Красные придут — грабят, белые придут — грабят, куда крестьянину податься?» — последнюю фразу профессор произнес плаксивым рязанским говором.
— Мы крестьян не грабим, — не выдержал Врангель, хотя поначалу и не хотел перебивать негра. — Конечно, реквизиции неизбежны, но мы всегда расплачиваемся с населением.
— Положим, не всегда, но не в этом суть, — профессор положил на стол «колокольчик». — В февральские реквизиции этого года за пуд пшеницы крестьянин получал тысячу рублей билетами Государственного Казначейства Вооруженных сил Юга России. Но уже сейчас, в апреле, что он может купить на эти деньги?
— Мы собираемся повысить закупочные цены, — ответил Врангель.
— Да, я знаю. В Лондоне заказаны новые банкноты, не отстаёт и Феодосия, но доверие к этим деньгам небольшое. Беда общая — вот советские деньги, «совзнаки», десять тысяч рублей одной бумажкой, — и профессор положил рядом с колокольчиком бумажку в красных тонах. — И это не предел, большевики готовят выпуск купюр в миллион рублей. В Германии всё впереди, но и там будут тысячные и миллионные купюры. Да что миллионные, миллиардные, триллионные — годика этак через два-три!
Странно, но Врангель поверил Сент-Иву. Тот не убеждал, а просто информировал, как и полагается профессору. Волга впадает в Каспийское море, в Германии будет триллион одной бумажкой.
— Но и Германия, и Совдепия — это ладно. Это не ваши заботы, господин барон. Ваши заботы — это юг России. Что делать, ке фер?
— Так что? — спросил Врангель.
— Вернуться к деньгам старым, — и профессор поверх бумажек положил монеты. Одну — на «колокольчик», другую — на большевистскую купюру.
— Это — рубли. Первый отчеканен в правление Николая Павловича, второй — Николая Александровича. Их разделяет век, но и первая, и вторая монета содержит 4 золотника 21 долю чистого серебра Восемнадцать граммов в метрической системы. В отличие от денег бумажных, эти деньги не обесцениваются. Серебро есть серебро, неважно, какое тысячелетие на дворе. Потому их принимают и в Ялте, и в Москве, и во Владивостоке, и в Бухаре. В тринадцатом году пуд пшеницы стоил в Ялте рубль. Если вы сегодня при реквизиции — да, без них в военное время никак, — будете давать крестьянину за пуд пшеницы не «колокольчик», а серебряный рубль, уверен, что он, крестьянин, будет ворчать, не без того, но расстанется с пшеницей без особого сожаления. Или, например, входит отряд в село, располагается на ночевку, а утром расплачивается и за съеденное, и за выпитое серебром. Что тогда?