— Ты Миша, Михаил Афанасьевич?
— Он самый.
— Аркадий Тимофеевич говорил, да. Придет, усади, угости, скажи, что будет ближе к вечеру. Он в газете работает, наш Аркадий Тимофеевич! — с гордостью сказал кавказец, и провел Булгакова мимо крохотной эстрады, мимо фортепьяно, почему-то жёлтого, к столику у окна.
Окно было маленькое, высоко под потолком, из тех, что обычно бывают в подвалах и кладовках, но света давало достаточно. Более того, оно выходило на солнечную сторону, и пыльный луч, прорезая полумрак зала, падал прямо на скатерть, превращая дешевую клеенку в подобие античного мрамора. Можно было читать, не напрягаясь. Только что — читать? Булгаков огляделся. Вдоль стен стояли плетеные кресла, такие хлипкие, что в них боязно было садиться, на столиках — пепельницы-рапаны, дань моде на японское, а на одной из стен висел ковер с изображением горного пейзажа, где снежные вершины были вытканы почему-то розовым шёлком.
Кавказец принес газету: листы были чуть влажные, пахло от них типографией и, как ни странно, керосином.
— Это — лучшая в России газета, — сказал кавказец с той интонацией, которая не допускала возражений. — Свежая, сегодняшняя.
Акцент у кавказца бегал. То грузинский, выкатывающий «р» твердым колесом, то азербайджанский, певучий и носовой, то осетинский, с пришепетыванием. Словно он сам был маленькое «Гнездо перелетных птиц» в одном лице.
Кавказец удалился, но быстро вернулся. С подносом. А на подносе тарелка овечьего сыра, нарезанного толстыми ломтями, миска зелени — кинзы, укропа и зеленого лука, пересыпанного чем-то красным, пахнущим горько и пряно; кувшин вина, темного, густого, почти черного; ноздреватый лаваш, нож с костяной ручкой и два высоких стакана, пузатых, в пупырышках.
— Кушайте, пожалуйста. Кухня еще закрыта, настоящая еда будет вечером, а это так… с дороги. Освежиться можете там, — он указал на скромную дверцу в углу, обитую дерматином, который когда-то был зеленым, а теперь стал цвета болотной тины.
Отчего бы и не освежиться? Самое время. Булгаков вошел в тесную кабинку, где пахло известью и медью, умылся из рукомойника, висящего на цепочке, и провел мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их. В зеркальце над рукомойником он увидел лицо человека, который провел в море двое суток, но тем не менее сохранил на лице выражение спокойной, даже несколько высокомерной уверенности. Ничего, подумал он, подмигивая своему отражению. Живём!
Когда он вернулся, зал был пуст. Кавказец перешел в соседнее помещение, где, судя по звукам, подметал пол, двигал стулья и чистил пепельницы. Работа есть работа. Доносился оттуда мягкий звон стекла, шорох веника и негромкое, монотонное бормотание — то ли молитва, то ли заучивал рольку.
С позавчерашнего дня Булгаков почти ничего не ел — в море его укачивало, и потому с собой он взял лишь пару бутербродов. Сейчас же, как только запах сыра и пряной зелени ударил в ноздри, он понял, что голоден. Не просто голоден, а волчьи, зверски голоден. Взялся за сыр — хорош! Овечий, с синеватой прожилкой, чуть солоноватый, он таял на языке, оставляя послевкусие горных трав. Взялся за зелень — хороша! Хрустящая, жгучая, она так и просилась в рот. Взялся за вино — хорошо! Темное, густое, пахнущее смолой и черносливом, оно ударило в голову легкой, приятной тяжестью, разгоняя по жилам тепло. То есть по меркам тринадцатого года ничего особенного, в любой придорожной харчевне подадут, но сейчас, в начале мая одна тысяча девятьсот двадцатого года — куда как хорошо! Сейчас это был не просто завтрак, а маленькое чудо, за которое Булгаков мысленно благословил и Аркадия Тимофеевича, и седого кавказца, и даже фелюгу, на которой его так безжалостно трепало.
Но он не торопился, не глотал, не чавкал. В этом Булгаков был твёрд: как бы ни сжимало желудок, а манеры — это броня. Откусил маленький кусочек сыра, отщипнул немножко лаваша, и начал жевать — вдумчиво, неторопливо, напустив на себя вид загадочный и невозмутимый. Так, должно быть, вкушают пищу древние жрецы перед важным жертвоприношением. Ему нравилось играть эту роль — человека, который привык к хорошей кухне и которому, в сущности, всё равно, где обедать: в ресторане «Контан» или в этом полуподвале.