Затем он тщательно вытер руки о салфетку, отодвинул тарелку и взялся за газету. «Юг России», название простенькое, без выкрутасов, ну, пусть. Листы были тонкие, буквы на них казались бледными, верно, из экономии типографской краски. Читал он внимательно, извоз извозом, но нужно же знать, какое настроение в Крыму. Из Владикавказа было видно туманно, как сквозь мутное стекло, и лишь бодрое, полное надежд письмо Аверченко склонило его в пользу Крыма. «Здесь, Миша, дышится! — писал Аркадий Тимофеевич, и восклицательный знак у него был такой жирный, что прорывал бумагу. — Здесь еще пахнет Россией, а не мышиной возней! И Константинополь рядышком, на самый крайний случай».
Настроение, судя по всему, было бодрое. Несмотря ни на что. Открылись благотворительные столовые для малоимущих. Объявлен набор специалистов по озеленению городов в Севастополе, Ялте, Феодосии и других городах. Озеленители, разумеется. К инвалиду войны приглашается опытная сиделка, оплата серебром. Выставка собак и кошек состоится в воскресенье по адресу Исторический Бульвар, Панорама. Булгаков даже улыбнулся, представив важно вышагивающих на задних лапах котов.
И, под конец, уже на последней странице, в разделе «Хроника», мелким, но нахальным шрифтом: «Со дня на день ожидается прибытие в Севастополь одного из лучших писателей современности, Федора Булла-Мишина. Поклонники, в ожидании кумира, дежурят на пристани Городского Пароходства».
Булгаков поперхнулся вином, закашлялся, но быстро взял себя в руки. Милые шуточки. Аверченко! Конечно, это его проделки. Только он мог, работая в газете, вот так, между прочим, устроить своему другу и протеже такую рекламную акцию. Кумира, как бы не так. Кто его знает и здесь, в Севастополе, тем более — в общероссийском масштабе? Хорошо хоть, использовали его псевдоним, Федор Булл-Мишин, под которым он писал в Грозном и Владикавказе. Безобидное имя, прикрытие. А то ведь вдруг, и в самом деле, придется перебираться в Москву, настоящее имя стоит поберечь. Там, в Москве, сейчас именами интересуются пристально.
Он отложил газету, допил вино и откинулся на спинку креслица. Спинка жалобно скрипнула, но выдержала. Из соседней комнаты доносился размеренный шум: кавказец теперь мыл посуду, звеня стеклом.
Булгаков прикрыл глаза. Сейчас, в этом полумраке, под защитой цепей и толстых стен, он чувствовал себя почти в безопасности. За окном, высоко над его головой, шумел весенний Севастополь, где-то хлопали выстрелы — то ли учебные, то ли не очень. Но здесь, в «Гнезде», время текло иначе. Здесь пахло вином, сыром и вечным югом.
Он подумал о Тане, о часах, которые обещал ей вернуть. Подумал о Москве, которая «никуда не убежит». Подумал об Аркадии Тимофеевиче, который, наверное, сейчас сидит в редакции и, высунув язык, правит гранки, чтобы успеть к вечеру освободиться и прийти сюда, в этот полуподвал, тряхнуть стариной.
Дрема наваливалась мягкой, вязкой волной. Булгаков позволил ей убаюкать себя. Он знал: проснется он не скоро, а когда проснется — придет Аверченко, и начнется совсем другая, шумная, полная споров и табачного дыма жизнь. Жизнь, ради которой, собственно, и стоило переплывать штормовое море, отдавая последние часы. Даже если они были дамские и неисправные.
Глава 6
Ветер, ветер на всем божьем свете
Завивает ветер белый снежок!
Голос у шофера был громкий, но приятный. И горланил он с общего одобрения находившихся в автомобиле: полковника Кемаля, майора Хэммета, капитана Мак-Говерна, капитана Арвильяна, ну, и Булгаков тоже кивнул в знак согласия.
— Петь в дороге — это старинный обычай русских ямщиков, — объяснил полковник. — Своими песнями они распугивали волков и разбойников, и потому особенно ценились голоса противные, чтобы аж зубы ломило. И прежде мой друг Селифан вопил просто ужасно, но, благодаря неустанным упражнениям и урокам, которые он брал у лучших теноров мира, господин Надклетный заметно продвинулся в искусстве вокала. Потому, думаю, можно позволить ему спеть одну старинную песню. На пробу.
И шофёр старался. Драматический тенор, так определил голос господина Надклетного Булгаков. Мотор штабного «Кадиллака», казалось, подпевал шофёру, и результат был вполне приемлем.
До цели, лагеря для военнопленных, от Севастополя было двадцать пять верст, сорок минут, если не спешить, они же не спешат?
Не спешат. Время к полудню, майское солнышко уже греет, но ещё не печёт, ветерок ласково обдувает и веселит, а пуще веселит распитая перед поездкой бутылка бахчисарайского коньяка двадцатилетней выдержки, есть у русских такая традиция — посошок на дорожку, объяснил полковник Кемаль. Сам, впрочем, пить не стал — вера не велит. Никто не возражал, одно дело бутылка на пятерых, другое — на четверых. Люби свою веру, но уважай и чужую.