— И что ты сделаешь с Аверченко?
— Расстрелять? — полувопросительно ответил Сталин. Он произнес это так же спокойно, как если бы его спросили, что взять к ужину, колбасу или селёдку?
— Повесить, непременно повесить, чтобы народ видел. Расстреливать — это несвоевременная роскошь, патроны нам пригодятся. А веревку можно использовать и два, и три раза, экономика должна быть экономной. Впрочем, если ты сочтешь, что Аверченко может быть нам полезным… — тут голову, до того кристально ясную и спокойную, пронзила такая нестерпимая боль, что Ленин на секунду закрыл глаза и схватился за край стола. Вернулось. Всё вернулось. Ну, ничего, сейчас он выпьет порошок аспирина… Третий, четвёртый за день?
Когда он снова открыл глаза, все в комнате смотрели на него с тревогой. Даже Троцкий. Даже Сталин.
Ленин невнятно закончил:
— Сам решишь. Только Крым возьми. Крым — твой.
Сталин кивнул. Никто не заметил, как мелькнула в его глазах короткая, почти неуловимая молния. «Твой» — это хорошо. «Твой» — значит, свой. А свое, как известно, надо брать. И держать. Даже если тот, кто отдал, уже ничего не соображает от головной боли.
Чай остыл. Пухлые ангелочки на потолке продолжали улыбаться Им не было дела ни до Врангеля, ни до Сталина, ни до Крыма. Они всё знали наперёд. Знали, но молчали. Как и положено ангелам.
Приложение
Рассказ, по неизвестным причинам изъятый Аркадием Аверченко из парижского издания «Дюжины ножей в спину Революции»
Тринадцатый нож
Сельская чайная, просторная изба с немудреной вывеской «Чай и баранки». На крыльце — староста и приехавший из города уполномоченный, вокруг крыльца две дюжины мужиков, разглядывающих плакат «Разыскиваются», вполголоса обсуждают, отчего стоит негромкий, но беспокоящий гул, такой обычно бывает в улье, когда пчёлы узнают, что мёд у них конфискуют в пользу человечества, но мёда пока не тронули.
Староста обращается к мужикам:
— Эй, вы, тихо! Тихо, я говорю! Картинку потом разглядите, она тут останется, а сейчас послушайте умного человека!
Гул потихоньку замирает, словно остывающий самовар.
Уполномоченный, человек лет сорока, в студенческой тужурке, снял фуражку, тоже студенческую, довоенную, с кокардой, от которой осталось только одно подозрительное пятно, похожее на карту Южной Америки. Фуражку он положил на перильца крыльца, раскрыл тоненькую ученическую тетрадь, откашлялся, и начал:
— Граждане свободной России! К вам обращаюсь я от имени Окружного Комитета Свободы!
Толпа оживилась, как старая лошадь при слове «овёс».
Послышались выкрики:
— Давай!
— Не робей, городской!
— Жги глаголом! Пущай прочувствуют! — добавил третий, которому явно нравились громкие слова, хотя глагол, он представлял в виде кочерги, раскаленной докрасна.
Староста (грозно):
— Цыть! О серьёзном речь! О деньгах!
Толпа мгновенно стихает.
— Граждане, — продолжает уполномоченный, — я должен довести до вас следующее: Центральный Комитет объявил в розыск государственных преступников! Каждый гражданин, кто посодействует в поимке или изобличении таковых, путем гражданского ли ареста, передаче в органы милиции точных сведений о местонахождении, или иным способом, получит законное вознаграждение согласно списка! Имена разыскиваемых, приметы, словесные и фотографические портреты, а, главное, суммы вознаграждения, можно увидеть здесь, — он указал на плакат, прилепленный к стене чайной под навесом крыльца. — Довожу до всех конкретные сведения, — он опять откашлялся, прочищая горло.
— Номер первый: Володька Ульянов, он же Ленин. Приметы: лысый, ростом невелик, может притворяться глухонемым шведом.
— Кем-кем? — вылетело из толпы.
— Иностранцем, то есть. Награда за поимку — сто двадцать рублей серебром!
Толпа ахнула.
Тот же голос спросил:
— Неужели сто двадцать? Это ж лошадь купить можно хорошую!
— Не сомневайтесь. Звонкой монетой! Сразу по предъявлении! — уполномоченный сделал паузу, ожидая новых вопросов, и, не дождавшись, продолжил:
— Номер второй, Лейба Бронштейн, он же Лев Троцкий. Приметы: лохматый, ростом невелик. При разговоре сильно брызжет слюной. Награда за поимку — сто тридцать рублей!
Толпа опять ахнула. Целых сто тридцать! Это ж не деньги, это уже деньжищи!
Тот же голос спросил:
— А почему за второй номер платят больше, чем за первый?