Воспоминание было настолько приятным, что барон даже сделал несколько шагов навстречу вошедшему:
— Рад, рад вас видеть!
Они обменялись рукопожатиями.
— Не ждал вас увидеть. Какими судьбами? Как добирались? — спросил Главнокомандующий.
— Добрался я просто — морем. У меня письмо от вашей матушки, — и Магель передал конверт старых добрых времён, тех самых, когда почта работала как часы, доставляя корреспонденцию трижды в день, утром, в полдень и вечером. — От себя могу сказать, что она по-прежнему в Санкт-Петербурге, живет под именем гражданки Веронелли, вдовы итальянского журналиста-социалиста, приехавшего в Россию после октября семнадцатого, и умершего от тифа в восемнадцатом. Служит в Эрмитаже, получает паёк, и непосредственная опасность сейчас ей не угрожает.
— Непосредственная опасность?
— Голод, холод и ЧеКа. Мать генерала Врангеля чекисты не пощадят, а к вдове итальянского социалиста Веронелли ни интереса, ни претензий у них нет.
— Да… Но всё-таки для неё это суровое испытание.
— Есть возможность вывести её в Финляндию, но Мария Дмитриевна колеблется, поскольку считает, что власть большевиков долго не продержится.
— А вы как считаете? — Главнокомандующий прошел к шахматному столику в углу комнаты, предложил одно полукресло гостю, другое себе.
Сели.
Лампа под зелёным абажуром бросала мягкий свет на доску, где в ожидании застыли фигуры, Врангель вчера анализировал известную партию, прерванную на середине, анализировал ради того, чтобы отдохнуть от реальности хотя бы на десять минут.
— Считаю насчёт эмиграции, или насчёт власти большевиков? — ответил вопросом на вопрос гость.
— Если не затруднит, насчёт всего.
— Передать весточку от Марии Дмитриевны можно было бы и другим путём, — зашёл издалека барон Магель.
— Догадываюсь.
— Основная цель моего прибытия в Севастополь иная.
— Какая же?
— Позвольте совсем-совсем кратенькое вступление. Сегодня позиция Белого Движения такова, что ему, Белому Движению, грозит мат в два хода. Это очевидно. У красных огромный человеческий ресурс, они могут поставить под ружьё и сто тысяч, и миллион, воевать, не считаясь с потерями. У вас же пополнения ждать особенно не откуда. Это факт. Британия очевидно потеряло интерес к поддержке Белого Движения, Франция готова помогать, но помощь эта несопоставима с потребностями Вооруженных сил Юга России ни по объемам, ни по срокам. Это тоже факт. Миллиона штыков вам, Пётр Николаевич, ждать не приходится. У красных доска полна фигур, у белых же — сами видите, — он показал на доску, где и в самом деле белые потеряли и ферзя, и ладью без компенсации.
Врангель слушал, и лицо его бледнело. У некоторых людей бледность — признак не страха, но гнева, и барон относился именно к такому типу личности.
Магель заметил это, и, протестуя, простер руки над шахматной доской ладонями вперёд:
— Нет-нет-нет, дорогой барон, я не агент красных, и вовсе не призываю вас к капитуляции в надежде на милость победителей. Скажу откровенно — не стоит ждать милостей, их не будет.
— А к чему вы призываете?
— Я уполномочен предложить вам помощь. Вооружение, обмундирование, продовольствие, финансы. Поставить на доску если не ферзя белых, то пешку, которая может стать проходной. И ещё пару коней. При умелой игре у белых появятся шансы изменить ход борьбы.
— Какую державу вы представляете, барон Магель?
— Прежде вы называли меня «дядя Петя». Мы встречались здесь, в Крыму, в начале царствования Александра Александровича. Ваше семейство отдыхало в Ялте, и мы с вашим батюшкой часто беседовали о различных находках археологов, в частности, о скифском и греческом золоте.
У генерала что-то забрезжило в памяти: дача в Ялте, высокий сухощавый человек с добрыми глазами, который показывал ему, маленькому Пете, монеты времён Митридата и рассказывал о скифских курганах так увлекательно, что мальчик засыпал и видел во сне золотых оленей и грифонов. Человека того звали дядей Петей, и он исчез из их жизни так же внезапно, как появился.
— Я помню, — медленно произнёс Врангель, всматриваясь в лицо гостя. — Помню ваши рассказы о Херсонесе, о греческих амфорах… Но, простите, сейчас вам должно быть под семьдесят. А вы выглядите едва ли на сорок.
Магель улыбнулся — той самой улыбкой, что некогда озаряла ялтинские вечера. Улыбка была лёгкой, чуть насмешливой и бесконечно доброй.